Время ворует себя понемногу —
так, чтобы вечность была.
«Лицо прекрасное, лицо беды…»
Лицо прекрасное, лицо беды.
Вплывает в засуху стакан воды
на златоусте лермонтовской сабли.
Не пролилось ни капли.
Еще во сне лицо твое. Во сне,
который снится Лермонтову. Не
сопротивляется красавица беда.
Клинок отточенный, граненая вода.
Клинок отточенный. Граненая вода.
«В прошлом году, вчера…»
О. Седаковой
В прошлом году, вчера,
я наловил плотвы —
чистого серебра,
истовой синевы, —
и в чешуе персты
подлинной высоты
даже впотьмах видны
прямо из глубины.
Слух оторвать от звука,
зрение – от огня:
произнесет разлука
истину сквозь меня:
ты полетай немного —
вымети облака,
чтоб доросла до Бога
лесенка мотылька.
«Но кто-то за спиной —…»
Но кто-то за спиной —
как женский крик ночной,
безрукий, рукопашный —
невидимый, но страшный —
не ходит, не стоит,
он явлен ниоткуда
последний смертный стыд,
преображенный в чудо.
Ну, здравствуй, тень моя
из ужаса и дыма.
Ты – имя бытия,
но ты неуловима.
«Самый больной, поддатый…»
Самый больной, поддатый,
жизни на три копейки —
вот деревенский Данте
в валенках, в телогрейке,
в думах, в своей простуде,
вечно в обнимку с твердью:
ангелы – это люди,
переболевшие смертью.
«Все перед снегом пахнет солью…»
Все перед снегом пахнет солью.
Сидим, чужие, у огня:
вот небо с головною болью,
из неба пущенной в меня.
Вот, насосавшись смерти, пчелы
почти рассыпались, как свет,
как переходные глаголы,
переходящие в предмет.
Запахло снегом и Гомером,
и деревенским Данте. Да,
и осенью, где водомером
не исцарапана вода. 
