И ширится во мне мое исчезновенье:
такой простор во мне, что, кажется, и нет
меня, а только есть последнее мгновенье,
явившее восторг, переходящий в свет.
Но я еще дышу, шепчу, и горечь дыма,
как слово из огня, полощется во рту,
и все, что навсегда теперь неуловимо,
одетое в меня – одето в пустоту.
«Семь дырочек в древесной самокрутке —…»
Семь дырочек в древесной самокрутке —
семь сквозняков, берущихся в щепоть.
И воздуха веревочку из дудки
вытягивает с музыкой Господь.
Все семь небес сквозь дудочку – всё туже.
Семь выдохов и главный мой, восьмой,
из бездны и огня, тепла и стужи
освобождается – прямой.
И музыки начальное удушье
так натянулось, что оборвалось.
И всюду плачет дудочка пастушья,
измученная музыкой насквозь.
«Смерть тебе сходит с рук…»
Смерть тебе сходит с рук.
Вот завершает круг
боль на собачьих лапах.
Мир – это свет и звук,
все остальное – запах
снега, потом цветов,
горечи слез и дыма…
В общем-то, я готов.
«О шелестящий звук…»
О. Седаковой
О шелестящий звук,
словно ладошки в мыле.
Ласточку уронили,
выпустили из рук
в небо из неба и
прямо из сладкой муки —
это глаза твои
небу целуют руки…
«Где-то молча пили, пели…»
Где-то молча пили, пели,
осушая зеркала.
Ночью смерть на край постели
не присела – прилегла:
привела живую глину
из подземного села,
чтоб она дохнула в спину
и за плечи обняла…
«Бабочка сядет и крылья в щепоть…»
Бабочка сядет и крылья в щепоть
сложит, и воздуху вылепит плоть:
так – с поцелуем в два пальца, вслепую,
ловят свечу золотую,
щиплют огонь, как ресничку и мох, —
выдохом Господа полнится вдох
всех, кто сквозь смерть своей кровью присох
к небу, земле или звуку,
вечно врастая в разлуку,
переливая в родную ладонь
свой оживающий влажный огонь:
бабочка всюду порхает —
кто ее так выдыхает…
«Если спирту – воды немного…»
Если спирту – воды немного, 
