Темнеет, глотнув глубины с угольком бирюза
и делает вдох —
на выдохе, вместе и выдох, и вдох – до свинца,
до ртути, чтоб зеркало в небе сложилось углом,
чтоб видеть и помнить мелькнувшее чудо лица,
когда ты в замерзшую прорубь ударишь ведром.
«Какие высятся морозы……»
Какие высятся морозы…
Увеличительные слезы
вжимают в сердце высоту
другую, страшную – не ту,
всю оперенную сияньем,
а главную, когда она
опалена иным сознаньем
и до прозренья сожжена.
«Одинокий старик…»
Одинокий старик
копит последний крик.
Дверца открыта – печь
знает иную речь…
Кто там стоит оплечь? —
Очи закрыть – и лечь…
Только огню видна
тьма… А за ней одна
страшная тишина.
«Сгибая ветер в две погибели —…»
Сгибая ветер в две погибели —
в деревья, в ветви, в листья, в щели, —
в воде дожди себя увидели —
и обомлели, и прозрели,
и ознобили зобик зяблику,
и так возликовала жалость,
что к оторвавшемуся яблоку
большая яблоня сбежалась.
Так отраженье отрывается
от босоногого предмета
и прямо в озеро вжимается
невероятной силой света.
«Камень места не находит…»
Л. Бабенко
Камень места не находит
ни себе, ни сильным водам
и по кругу душу водит,
как траву, по огородам.
Две недели верба вяжет
зябким ангелам перчатки.
И заплачет Бог и скажет:
мы бессмертны. Все в порядке.
И отпустит вербу с вербы,
и плывут над вербой вербы:
мы бессмертны. Мы бессмертны.
Мы бессмертны. Мы бессмертны.
«Сон после жизни – мука…»
Сон после жизни – мука,
все – пустота и дрожь,
ни тишины, ни звука —
небом одним поешь.
Мертвому поле снится —
вот он стоит, немтырь:
в левой руке синица,
в правой руке снегирь.
2014–2018
«Где озера стоит стеклянный дом…»
Где озера стоит стеклянный дом,
две ласточки летают вчетвером 
