«На расстоянье вытянутой – здесь —…»
На расстоянье вытянутой – здесь —
руки, разлуки, памяти я весь
почти исчез. Так в дальнем разговоре
не слышно слов, но что-то шепчет море.
Как хорошо, что жизнь всего одна.
Большой реке в наклонном русле тесно:
отняв себя от глиняного дна,
она встает, как вечный дождь, отвесно
и льется вверх в мерцающую тьму
навстречу возвращенью своему.
«Когда с фонариком рыбачишь…»
Когда с фонариком рыбачишь,
ты как светило что-то значишь
и пирамиду глубины
ведешь вершиной от волны.
В ней рыбы долгие летают,
сухое золото глотают,
текущее из фонаря
в глухие норы октября.
Твердишь: Державин, Данте, дратва,
а на мостках сидит ондатра
и, задержав глубокий вдох,
молчит и спрашивает: Бог?
А ты фонариком посветишь
куда-то вверх – и не ответишь.
Вздохнешь – и ангельскую дрожь
в разбитом сердце унесешь.
«Не снегопад, а призрак речи…»
Не снегопад, а призрак речи.
Как сгусток речи – кровь во мне.
Над печью дом расправит плечи,
и хрустнет косточка в окне.
О это гибельное чудо —
речь несказанная. Оно
болит бессмертием, покуда
в глазах от белого темно.
Лети, лети, снежок последний —
как первый Божий нежный гнев,
заглядывая в мир соседний,
от неземного побледнев.
«Кто ягненка белого поставил на крыльцо…»
С.
Кто ягненка белого поставил на крыльцо?
Ах, у снега первого Господа лицо.
По утрам у Господа детское лицо.
Он ягненка белого поставил на крыльцо.
«Так полюбить белизну…»
Так полюбить белизну,
небом прижатую к крышам:
белка бинтует сосну
серым и рыжим.
Долго пришлось умирать,
чтобы очнуться и выжить.
Воду в морозе стирать —
выкрутить, вытянуть, выжать
прямо в сосульки… В горсти
лед истончается в блюдце…
Просто уйти
и не вернуться.
«Одеты в пустоту поля и перелески…»
Одеты в пустоту поля и перелески,
одето в небо все, что жаждало его.
Врезается в лицо не рыболовной лески
прозрачное ничто, а взгляда вещество. 
