Осень. Льет. Не отыщешь сушу.
Слез не видно. Читай Басе.
Если захочешь увидеть душу —
просто выдохни. Вот и все.
«Сколько времени там на весле…»
Сколько времени там на весле,
капли две – это горькое чудо:
не успеешь привыкнуть к земле,
как пора закругляться. Отсюда
улетать, потому что зима,
убывать, зависая над телом,
в чем-то белом, наверное, белом
или черном, как вечность сама.
Или в чем-то прозрачном, в чем, ах,
нас выносит в небесную дырку.
И – соленые ленты в зубах,
чтобы не потерять бескозырку.
«Меж безднами двумя…»
Меж безднами двумя
то лодка, то ресница
качается, стоймя
стоит себе – и длится…
Утешь меня, утешь,
глагол, своим недугом —
своим зияньем меж
значением и звуком.
«Кто-то спросил: «Ну как?» —…»
Кто-то спросил: «Ну как?» —
ночью в пустом дому.
Я говорю: «Никак» —
этому никому.
Поздно. Я спать пошел.
Просто оставлю свет.
И положу на стол
парочку сигарет.
«Эти пальцы, веки эти…»
А. Решетову
Эти пальцы, веки эти
онемели в Рождество.
Нет на том, соседнем, свете —
кроме снега – ничего.
Помнят ли при темном свете,
как зима вползает в лес, —
птицы, ангелы и дети…
Население небес.
«Медленно, медленно ваза…»
Медленно, медленно ваза,
выпав из левого глаза,
бьется. На звук и на свет
вся распадается. Нет,
и на цветы, и на воду,
на пустоту и свободу
полного небытия…
Вечная ваза моя.
«Что-то еще я хотел… Никак……»
Что-то еще я хотел… Никак…
Впрочем, уже не важно.
Знаешь, душа возмужала так,
что умирать не страшно.
Стужа слепила пяток ресниц
в свет, в ледяную ржавость,
чтоб не забыть перезябших птиц,
чтобы слеза держалась.
«В полуслезах, в полубреду…»
В полуслезах, в полубреду 
