Юрий Христинин – Сестра милосердия Римма Иванова (страница 4)

– Эх-ма, мать Пресвятая Богородица! – вздохнул за их спинами солдат-возница. – За нонешний день вторую фуру энтого вот святого груза привожу… А там, на станции-то, еще два вагона… Говорят, подарок нашему брату от самой государыни. Чтоб про Бога мы туточки не забывали. С нами крестная сила!

Солдат перекрестился и снова вздохнул.

– Алеша, дай, пожалуйста, команду, чтобы офицерские простыни срочно распустили на бинты, – попросил друга Иванов. – Иначе – просто не выдержим. Вон к нам, кажется, опять везут раненых.

С очередной партией доставили раненного в грудь полковника – еще сравнительно молодого человека, лет около сорока. Он был без сознания, метался, бредил, тяжко и матерно ругался. Его уложили на стол, санитары навалились на руки и ноги, чтобы удержать оперируемого в относительно неподвижном положении.

Иванов, натянув перчатки, приступил к операции и довольно скоро извлек из предплечья снарядный осколок изрядных размеров.

– Отнесите его, пожалуйста, в мою палатку, – попросил он, окончив работу, – после подарю его полковнику. Туда же доставьте оперированного.

И тут вдруг случилось неожиданное: чахлый лесок, который столь символически отделял госпиталь от линии фронта, казалось, взлетел на воздух. Раздался грохот, сквозь кроны деревьев прорвались вверх густые клубы дыма. Заходила ходуном земля, посыпались куски разлетевшихся стекол. Это был первый массированный залп батареи противника, которая не только сумела скрытно просочиться на позиции за линией фронта, но и успешно разместилась там. Второй залп сорвал саму палатку, и Владимир увидел, как лежащий на столе очередной раненый полетел, страшно раскинув безжизненные руки.

Самого Иванова отбросило в другую сторону. Спустя несколько минут он с трудом поднялся, ощущая странный, прерывающийся звон в ушах и пошатываясь. "Кажется, немножко контузило, – подумал он почему-то совершенно безразлично. – Видно, немцы решили нас обработать по-настоящему".

– Володя! – к нему вбежал прапорщик Учинский. – Что с тобой? Почему молчишь? Что случилось, Володя? Господи, да ты же весь в крови! Бежим, Володя! Скорее, умоляю тебя!

– Бежим… – ответил Иванов и подумал: "Что же это они, гады, делают? Ведь по госпиталю бьют, по красным крестам… И почему наши молчат?"

И тут ему вспомнилось, как пару дней назад один умирающий солдат на его вопрос о самочувствии, едва шевеля холодеющими губами, ответил:

– Ничего… только вот… нам бы патронов побольше давали, ваше благородие… А то по семь штук в сутки на брата… по семь… по семь штук…

Он так и умер с этими словами на устах: "По семь… по семь штук, ваше благородие…"

Вся территория госпиталя мгновенно превратилась в кромешный ад: ржали метавшиеся лошади, слышались крики офицеров и стоны раненых, во всем этом хаосе тонули собственные голоса Иванова и Учинского. Потом из лесу показались немцы…

– Бежим, Володя! – снова закричал Учинский, хватая его за рукав. – Нам все равно сопротивляться нечем, патронов нет… Скорее туда, в лощину! По ней, даст бог, доберемся до своих. Иначе – конец!

– Там раненый, – бессмысленно глядя на друга, ответил Владимир. – В моей палатке. Полковник…

Они вдвоем подняли грузное тело офицера и спустились в лощину. По самому ее дну пробегал крохотный, едва заметный, неторопливый ручеек. Если вырыть на его пути ямку и минуту-другую подождать, пока в нее набежит вода, то можно попить и даже умыться. Учинский снял с пояса тесак и вырыл ямку. Они с наслаждением побрызгали лица водой, с тревогой прислушиваясь, как там, наверху, стихает грохот канонады. Оба дрожали от только что пережитого ужаса.

– Неужели, – спросил наконец Владимир, – кроме нас никто не уцелел? Надо бы подняться, взглянуть, а? – Он попытался усилием воли унять мелкую противную дрожь, охватившую все его существо, но ничего не смог с ней поделать: это был страх, самый обыкновенный человеческий страх.

– Не выдумывай, – хрипло отозвался Алексей. – Теперь все равно дела не выправить. Царапина у тебя совсем засохла… Словом, будем то темноты сидеть тут, а там – один бог ведает! Дай лучше и полковнику воды. Он, кажется, приходит в себя?

Раненый застонал, облизал сухие губы, приоткрыл настороженные глаза.

– Вы ранены, господин полковник, – склонился к нему Владимир. – Пришлось сделать операцию. Осколок я вынул, не беспокойтесь. Вы будете жить. А сейчас спите.

– Спасибо, – едва слышно проговорил полковник. – Я так вам… так… – и закрыл глаза, сознание вновь его покинуло.

Потом всю ночь напролет они шли по ложбине, таща на шинели тяжеленное, словно каменное, тело полковника. И лишь часов в пять утра, когда уже начинал брезжить рассвет, их окликнули часовые передового охранения Самурского пехотного полка.

Его командир – полковник Казимир Альбинович Стефанович – выслушал рассказ Учинского и Иванова о том, что произошло вчера во второй половине дня в нескольких километрах от линии фронта.

– Ах, какие сволочи! – бормотал он, меняясь в лице. – Что творят, что творят! Ну, да ничего, мы с ними и за это еще поквитаемся, по полному счету заплатить попросим! А только тяжко… А что ваш полковник? Он жив?

– Жив, – ответил Владимир, – хотя, признаться, и плох. Мы передали его санитарам, надо заменить повязку.

Стефанович поднялся.

– Что ж, господа, – сказал он тихо. – Вы сделали доброе дело… Давайте пройдем к полковнику, посмотрим.

Едва взглянув в лицо раненого, он тихо присвистнул:

– Однако, если с ним все обойдется, вы можете рассчитывать на великую благодарность и признательность! Имеете ли честь знать, кто находится перед вами, кто обязан вам жизнью?

– Никак нет, ваше превосходительство! – ответил Иванов. – Смеем только полюбопытствовать. Вы, как видно, знакомы с полковником?

– Это же князь Василий Борисович Тихвинский, Российского Генерального штаба инспектор… Весьма влиятельное лицо, да, к тому же, и личный друг нашего командующего фронтом. В былые времена мы вместе с ним проходили курс в одном корпусе. Давненько, правда.

Стефанович замолчал, разглядывая серое лицо бывшего своего однокашника. А потом повернулся к едва стоявшим на ногах от усталости офицерам:

– Стало быть, господа, от вашего госпиталя, как я понимаю, ничего не осталось? Больно, да что поделаешь… Посему считаю, что дальнейшую свою службу вы сможете проходить в моем полку – нам нужны и медики, и тыловики: потери, к сожалению, за последние недели были более заметными, чем предполагали в Генштабе. Согласны, господа, с моим предложением?

Оба молча кивнули в знак согласия.

– Вот и хорошо, – повернулся к двери командир полка. – В армии вопрос я улажу сам, об этом не извольте беспокоиться. Явитесь к своему новому начальству и доложите о том, что готовы приступить к исполнению должностных обязанностей. Всего вам доброго, господа офицеры!

Спустя неделю пришел приказ командующего фронтом: по согласованию с фронтовой Георгиевской думой за мужество, проявленное при спасении жизни старшего начальника, прапорщики Алексей Учинский и Владимир Иванов удостоены чести быть кавалерами ордена Святого Георгия Победоносца. Сообщая им об этом, Стефанович добавил от себя: по просьбе князя он счел возможным предоставить каждому по две недели отпуска с выездом к месту проживания.

А еще примерно через месяц (они тогда еще не успели уехать в отпуск) к ним в палатку заглянул высокорослый человек с темными волосами, выбивающимися из-под полевой зеленой фуражки.

– Сидите, господа, – он жестом усадил попытавшихся встать перед старшим по званию прапорщиков. – Могу ли я видеть господ Иванова и Учинского?

– Это мы, – ответил Алексей, который первым узнал гостя.

Полковник широко улыбнулся, протягивая им сразу обе руки.

– Как же я рад видеть вас, господа! – сказал он. – Как я признателен вам за все, что вы для меня сделали! Позвольте представиться: полковник Тихвинский, Василий Борисович. Вот, благодаря вам, живой и даже стоящий на ногах. Прошу вас, господа, оказать мне великую честь считать себя отныне и навсегда, до самой гробовой доски, вашим искренним и верным другом.

Он подробно расспросил офицеров обо всех мельчайших обстоятельствах своего спасения. И, уходя, снова долго тряс ими руки.

…В комнату Риммы с улицы залетали ночные бабочки, и Владимир, осторожно прикрыв окно, с улыбкой превосходства посмотрел на потрясенную его рассказом сестру.

– Вот видишь, – сказал он, – какова она, война, на которую ты так рвешься! И никто не сможет облагородить ее, сделать лучше и романтичнее, ибо она бесчеловечна по самой своей сути. Туда тебе хочется, сестрица? Туда?

Римма молчала, глядя на него глазами, зрачки которых от всего услышанного расширились.

– Война – дело кровавое, чисто мужское… Обойдется она, сестрица, без тебя, – желая хоть как-то смягчить произведенное впечатление, сказа он, положив руку ей на плечо. – Ну, теперь-то ты довольна рассказом? Я поведал тебе об этой награде все без утайки, как ты настаивала.

– Так ты приехал в Ставрополь вместе с товарищем, да? – меняя тему разговора, спросила она.

– С Учинским. Мы с ним на фронте все время вместе были. Завтра он обещал прийти ко мне. Хочешь, познакомлю? Весьма симпатичный и приятный молодой человек…

– Зачем же? – вспыхнула сразу она. – Мне до его симпатичности и приятности нет никакого дела!