Юрий Христинин – Сестра милосердия Римма Иванова (страница 5)

– Еще будет дело! – уверенно засмеялся Владимир. – Скоро будет! Вон какая ты красавица, совсем невеста стала! – Он прошелся по комнате и, легко вспрыгнув, уселся на подоконник. – Ну, а теперь твой черед рассказывать. Говори о себе. Я – молчу и слушаю! Что это за дыра, в которую ты ездила? Петровское село, говоришь? Давай же, рассказывай, я тоже умираю от нетерпения!

Школа в Петровском селе

Степное село Петровское в Ставропольской губернии – тихое и старозаветное. Ничем особенным оно не примечательно. Разве тем только, что кабаков уж очень много. Один из них – с призывным названием "Пей другую!" – расположился непосредственно напротив входа в школу первой ступени, куда и была направлена учительствовать после окончания Ольгинской гимназии с педагогическим уклоном Римма Иванова. Навстречу ей из покосившейся одноэтажной школы вышел маленький и седенький, но крепкий кривоногий старичок в засаленном, словно спецовка железнодорожного осмотрщика, вицмундире по ведомству народного просвещения.

– Заведующий школой Коростылев, – мрачно представился он. – Митрофан Васильевич. Впрочем, если душе угодно, можете величать меня просто дедом Митрохой – так меня в Петровском больше, кажется, знают… На работу приходите завтра, часиков в восемь утра. На сем имею честь откланяться и пожелать вам всего самого доброго!

И он пересек улицу, зашел в трактир. Возница тем временем бесцеремонно сбросил ее коробки и узлы с книгами и вещами на землю, сказав: "Прощевайте, барышня, дай вам бог доброго жениха да здоровья!" – и, поскольку расчет получил раньше, без лишних колебаний укатил.

Она в растерянности смотрела на открытую дверь трактира и ждала. О работе заведующий сказал, а вот куда ей определиться на жительство?

Долго пришлось ждать. Наконец, Коростылев вышел из трактира, огляделся по сторонам, а потом, словно заметив что-то особо ценное под ногами, несколько минут, сгорбившись, пребывал в раздумье. Вполне вероятно, что он хотел наклониться, но у него не было уверенности в том, что после этого удастся снова принять изначальное положение. И, заметив это, Римма сообразила: господи, да ведь Митрофан Васильевич мертвецки пьян! Она подбежала к нему и, чувствуя волну поднимающейся в груди неприязни к этому человеку, спросила:

– Митрофан Васильевич, вы меня помните?

Он серьезно посмотрел на нее, а потом, довольно засмеявшись, зажмурил один глаз.

– Д…воится, – небрежно пояснил он. – О… одним сподручнее. И зачем человеку два глаза? У вас тоже два глаза?

– Я – новая учительница. Я сегодня приехала. Мне жить негде.

– Да, – тянул он свое. – Вы правы. Тело, погруженное в воду или иную какую жидкость, вытесняет… А вы… что от меня хотите? Вы кто такая?

Коростылев глупо улыбнулся:

– По…пожалуй, я прилягу. Р…разморило что-то, понимаете ли.

И, завернув на нетвердых ногах за угол трактира, он немедленно привел свое намерение в действие, растянувшись прямо на голой земле.

И тут Римма не выдержала, заплакала.

Ее подобрала около девяти вечера возле здания школы какая-то пожилая добродушная женщина.

Назвалась Ворониной Агриппиной из мещанского сословия, вдовой. Отвела Римме в своем довольно большом, но почти пустом и потому неуютном доме комнату, попили вместе чайку, сразу же сошлись в цене.

– Ну, дочка, – ставя на стол семилинейную керосиновую лампу и собираясь уходить, хозяйка повернулась к Римме, – не плачь, почивай спокойно. А на того Митроху, старого кобеля, ты наплюй и внимания не обращай. Он у нас в Петровском – самый первый пьяница: пустой человек, а не учитель. Его даже мужики просто Митрохой величают.

Агриппина состроила скорбное лицо:

– Разве ж можно учителю так вот пить безмерно горькую? В летошний год ни одного дня его тверезым не видела. И ты, дочка, не скоро, наверное, увидишь… Да и робить с ним, таким пьяницей, поди, что на каторге в железах камни таскать…

Но Римма очень скоро увидела Коростылева трезвым. Утром, когда она прибежала в школу, он уже стоял в коридоре.

– Здравствуйте, Митрофан Васильевич. Я пришла. Не опоздала?

Он молча и тупо уставился на девушку.

– Вы меня не признали, Митрофан Васильевич? Я – новая учительница. Иванова Римма… Михайловна. Я приехала вчера из Ставрополя.

– А… – В мутной голове Коростылева, видно, вспыхнула на мгновение какая-то лампочка, впрочем, не особенно яркая. – Припоминаю… Вы уже устроились? Скоро эти придут… дети, значит. Разбойники с большой дороги, сплошь, будущие уголовники! Что читать им будете?

– Я, – смутилась она, – могу из русской литературы, естественной истории, истории России, географии. Немножко по языкам.

– Языки нам тут ни к чему, – усмехнулся Коростылев. – У нас не гимназия, благодарение богу. А вот литературу вы им, пожалуй, и вправду сегодня почитайте. А то я, признаться, что-то не могу. Приболел, мабуть. Жар, кажется, откуда-то на мою грешную головушку свалился.

Он тяжко вздохнул.

– Но я не знаю, на чем вы остановились на предыдущих занятиях. О чем читать? – забеспокоилась Римма.

– Какая разница? – философски спокойно спросил Коростылев. – Ни на чем мы не остановились. Почитайте им что-нибудь, целиком на ваше усмотрение. К нам сюда начальство, благодарение богу, отродясь дороги не ведало, так и нет нужды особо усердствовать. Что захотите, то и читайте.

Он помолчал, пожевал сероватыми тонкими губами:

– А как надоест, так и отпустите с миром этих разбойников.

Он замолчал, а потом посмотрел на Римму с несколько даже виноватым видом.

– Я, кажется, вчера того… ну, перехватил несколько через край? Не был ли я пьян, чего доброго? – прошептал он. – Видите ли, госпожа Иванова, как-то странно случилось, такая вот, раздери ее надвое, оказия!

"Господи! – подумала она почти с отчаянием. – И зачем он только все это мне говорит? – Она отвернулась в сторону. – Может, думает, что я инспектору доложу, а то попечителю?"

Вслух ответила:

– Что же делать, Митрофан Васильевич, это иногда с каждым может случиться. у нас тоже как-то, когда я еще маленькой был, с папенькой также получилось… Вы не переживайте.

Он поморщился, недоуменно вскинул на нее серые колючие глазки. Потом внезапно положил руку на сердце и заскрипел зубами.

– Что с Вами, Митрофан Васильевич, вам плохо? – не на шутку переполошилась Римма. – Случилось что?

– Сердце… Иногда, знаете ли, дает в некотором роде сбои…

– Да вы присядьте, Митрофан Васильевич, вот сюда, пожалуйста. А я живо за лекарем сбегаю. Где он у вас живет? Вы только сидите, не вставайте…

Он поморщился снова.

– Не надо, голубушка, – сказал покорно. – Я старый и сам свою хворь ох как распрекрасно знаю. Нет ли у вас на этот случай, – он поднял на нее снова свои серые глазки, – нет ли у вас, ну… Нескольких рублей, что ли? В долг, разумеется, взаимообразно? На медикаменты разные.

– Конечно же, Митрофан Васильевич. – Она торопливо щелкнула замочком сумочки. – Вот, маменька дала мне с собой в дорогу целых тридцать рублей. Сколько вам надо?

– Десяти, пожалуй, хватит, – немного подумав, ответил небрежно Коростылев, переставая стонать. – Я скоро отдам, вы, госпожа Иванова, не волнуйтесь. Вчера, надо правду сказать, весь из себя того… пропился, понимаете ли. А теперь вот… болит все!

Взяв деньги, он не положил их в карман, в зажал в кулаке, словно кто-то намеревался их у него отнять, вздохнул, а затем… Затем, как и вчера, равномерным неторопливым шагом пересек улицу, потревожив дремавших возле школы гусыню с гусятами, и отправился в трактир. "Неужели там продают и лекарства?" – удивилась про себя Римма.

Через час, когда она усадила человек двадцать с любопытством поглядывающих на нее детишек на лавки, скрипнула дверь, и на пороге вырос Коростылев. Он пошарил глазами по комнате, а затем, увидев маленького щупленького мальчишку, грозно приказал:

– Неподымка, разбойник с большой дороги! Подойди ко мне!

Коля Неподымка побледнел, встал и направился явно не похожей на разбойничью походкой к заведующему.

– Там, на окне, линейка, – распорядился Коростылев.

Остановившись перед ним и громко хлюпнув носом, мальчишка замер.

– Ей-богу, господин учитель, – заскулил он, – ей-богу же говорю, что нет маманьки ничего боле… Совсем ничего боле нет у маманьки…

– Линейку! – рявкнул Коростылев. Неподымка затрясся от страха и, заранее всхлипывая, подал своему грозному наставнику толстую и увесистую сосновую линейку.

– Руки! – так же коротко распорядился Коростылев. – Руки, выродок!

Ровным счетом ничего не понимая, Римма смотрела, как покорно мальчишка положил на ее учительский стол крохотные, судорожно вздрагивающие руки, ладонями вверх. "Зачем это? – подумала она. – Для чего?"

И тут она увидела, как линейка своим широким ребром опустилась на ладони дико завизжавшего мальчика – так кричит заяц, попавший в капкан.

– Будет знать твоя маманька, как учителя не уважать! – крикнул Коростылев. – Будет знать, жадюга чертова!

Линейка рассекала воздух снова и снова, опускаясь уже не на руки, а на плечи и спину мальчишки, который свалился прямо возле стола и уже не в силах был кричать, а только как-то странно и страшно попискивал. И только тут Римма пришла в себя.

– Стойте! – закричала она, сама не узнавая своего голоса. – Стойте, умоляю вас! Разве так можно? Это же дикость, настоящая дикость!

Линейка в руке Коростылева замерла в воздухе. Он сердито посмотрел на Римму, криво усмехнулся и вышел из класса.