Юрий Христинин – По особо важным делам (страница 3)

– А ровно сорок лет спустя, в тысяча девятьсот двадцать девятом году, – продолжает он ровным голосом, попыхивая "Памиром", – ещё один ловкач по фамилии Тецнер из Лейпцига убил встретившегося ему по пути рабочего, усадил труп за руль собственной машины и поджёг её. Инсценировав таким образом свою собственную смерть, он хотел руками жены получить огромную страховую сумму за свою гибель. Представляете – случай почти аналогичен нашему: полное обезображивание черт лица. И профессор Рихард Кокель сумел-таки доказать, что убитый – ни в коем случае не Тецнер! Дальнейшие розыски полностью подтвердили его правоту. . Так вот, о чём я хочу вам сказать. В те времена ведь не было условий, которые созданы сейчас для нас с вами. С нами наука, с нами общественность! Паспортная система, наконец, существует! Неужели же мы не сможем быстро ответить на вопрос: кто такой наш этот неведомый Гусейнов – убитый или убийца?

Он откладывает в сторону очки:

– А теперь, пареньки, будем говорить серьёзно. Ты, Сергеев, поступаешь с этого самого часа в распоряжение Нечаева. Утром попрошу представить мне оперативно-розыскной план по раскрытию преступления в целом, а детально – по установлению личности пострадавшего. Докладывать о ходе расследования прошу дважды в день, как принято. И ещё… – Иван Николаевич на секунду умолкает, а потом вдруг каким-то странно дрогнувшим голосом добавляет. – Мы ведь этого подлеца должны разыскать как можно скорее. О случившемся знает очень широкий круг людей. И люди эти будут ждать от нас немедленного раскрытия преступления. Иначе ведь они просто перестанут верить в наши силы и возможности. А это – страшное дело! И я хочу, чтобы вы имели это ввиду особо. Так что поработайте, пареньки, как следует. А потом я вам дам за переработанные дни или ещё как ваши труды компенсирую… В Домбай смотаетесь, ещё там куда… Лады, пареньки?

Возвращаясь поздно вечером домой, я невольно улыбаюсь: в который уже раз мне обещана эта никому неведомая компенсация! Странный человек мой шеф, он же сам в неё не верит, и сам, кстати, ею никогда не пользовался. Наверное, и мне не суждено тоже. Кто знает, может быть, именно от предчувствия этого я так и не люблю плохую погоду!

Третье дано

Перед тем, как отправиться к Ивану Николаевичу с проектом нашего оперативно-розыскного плана, я созваниваюсь с Субботиной и прошу её ускорить составление акта.

– Между прочим, – отвечает она, – к вашему сведению, я уже в пальто.

– Какое удивительное совпадение, – с притворной радостью отвечаю я, – у нас тоже не топят, очень холодно. Но что из этого вытекает?

– Вам, я уверена, нельзя работать следователем, – звучит в трубке. – Вы должны знать, что занимаете явно не своё место, если не можете понять и сделать столь простого вывода из обычного житейского факта. А заключается он как раз в том, что в данный момент я уже выезжаю к вам. И, разумеется, не с пустыми руками и не ради удовольствия видеть вас. Через несколько минут Субботина и вправду появляется у меня, усаживается на стул возле моего стола, тянет из моей пачки сигарету, хватает мои спички.

– Погодка сегодня, – передёргивает она тонкими плечами.

– А что погодка, – не удерживаюсь я в отместку за столь бесцеремонное поведение. – Надеюсь, она не слишком сказывается на общем самочувствии ваших пациентов?

– О, конечно, – почему-то смеётся Субботина, – мои покойнички чувствуют себя, несмотря на смену атмосферного давления, вполне хорошо! – она с наслаждением выпускает из носа дым. Потом – из левого угла пухлых напомаженных губ. – Признайтесь, Нечаев, за что всё-таки вы меня полюбили?

Я несколько теряюсь, а она продолжает:

– В том, что вы меня любите, нет никакого сомнения, даже не отрекайтесь. Знаете, как в школе? Там всегда мальчишки дёргают за косы именно своих избранниц, чтобы обратить на себя их особое внимание. Образно говоря, вы тоже постоянно дёргаете меня за косички. Вот я и спрашиваю вас: за что такая страстная любовь?

– За вашу человечность, – проникновенно отвечаю я, – за то, что вы -единственный во всем городе врач, на которого ещё не пожаловался ни один из ваших пациентов.

– Ну, погодите, – улыбается она, – когда вы попадёте ко мне в руки, уж я с вами посчитаюсь!

– Значит, я буду первым, кто принесёт на вас жалобу. К престолугосподню, разумеется…

На этом наша "физкультминутка" кончается, Субботина гасит сигарету о пепельницу и достаёт из портфеля акт – довольно объёмистое произведение.

– Вам прочитать или сами изволите, уважаемый Андрей Петрович?

– Лучше прокомментировать, – не принимаю я предложенного тона. – Знаете, как Николай Озеров по телевидению. Так вот, будем считать, что передачу я уже видел вчера, а текст к ней вы воспроизводите сегодня.

– Как всегда, стало быть. Ваши методы неизменны, хотя всё остальное в мире течёт и изменяется… – она кивает в знак согласия головой, на которой я, к своему несказанному удивлению, вдруг замечаю уложенные кольцом толстые-претолстые косы. Это в наше-то время! И удивляюсь ещё больше: почему я их раньше не видел?

– Почём штука? – показываю я на косы пальцем. – Ещё там такие есть, где эти купили?

Она хмурится:

– Может быть, всё-таки хватит?

Нет, не современная она особа, Субботина. У современных девушек кос нет. У них на голове просто скирда лакированной соломы…

– Итак, – говорит она, – первый вопрос, конечно, который вас волнует, касается времени гибели пострадавшего.

– Волнует, – соглашаюсь я. – И ещё как волнует!

– Отвечаю: около суток до момента обнаружения. Стало быть, поздно-поздно вечером шестнадцатого декабря. Убитому, судя по общему развитию тела, состоянию зубов и костей, около двадцати пяти лет. Сердце и другие внутренние органы без патологических изменений. Погибший был совершенно здоровым человеком. Смерть, как я и предполагала, наступила в результате двух ударов тяжёлым тупым предметом в затылочную часть головы. Сжигание трупа произведено посмертно, примерно через час после гибели. В момент смерти пострадавший находился в состоянии сильного алкогольного опьянения. Кроме того, – Субботина торжественно перелистывает своё произведение, – интересная деталь. Да, рост человека – сто семьдесят девять сантиметров… По следам, оставшимся во рту убитого, можно судить о том, что кто-то, вероятнее всего, преступник, сорвал с его зубов две коронки из ценного металла. Тоже посмертно. Да… Лабораторный анализ дал заключение на золото.

Последний вывод был чем-то вроде неприятного сюрприза. Выходит, убийца оказался настолько самоуверенным и расчётливым, что выдрал из рта жертвы две золотые коронки, определив их материальную значимость. И это – после того, как он у б и л его! Согласитесь, иметь дело с таким изувером не слишком приятно. И тем острее я понимаю: найти этого человека, вернее, этого б ы в ш е г о человека, надо как можно скорее. Потому что он сейчас – словно затравленный волк. В каждом встречном и поперечном в эти дни ему мерещится работник милиции либо следователь прокуратуры. И, находясь в таком страшном психическом состоянии, он может натворить ещё немало бед, ох как немало! А Субботина – молодец!

– Дозвольте ручку поцеловать, – говорю я ей. – Не ту, с помощью которой вы всё это установили, а ту, которой написали всю эту поэму.

Марина Васильевна деловито открывает портфель и, вынув из него шариковую авторучку, протягивает мне:

– Целуйте, это именно ею написана столь взволновавшая вас поэма.

Перевожу разговор на что-то другое, хотя про себя отмечаю: я ведь вовсе не эту замусоленную палочку имел ввиду!

Часов в одиннадцать мы с Владиком Сергеевым заходим в кабинет начальства. Иван Николаевич жмёт нам руки, внимательно выслушивает доклад плана, заключение экспертизы и акт медика. С минуту молчит, потом сердито вопрошает:

– Вот там как у вас написано? Посмертно труп был облит чем? Бензином или керосином?

– Горючей смесью, – говорю я. – Здесь так написано. Да и, в сущности, какое это имеет определяющее значение? Сгорел – да и всё веселье!

– Ну, уж уволь, – закуривает свой "Памир" Солодов. – Немедленно пусть уточнят. Это очень важно.

И, смягчившись, с некоторым сожалением смотрит на нас с Владиком, словно на несмышлёных школьников.

– Неужели непонятно, – терпеливо объясняет он, – неужели непонятно, что для нас очень важно данное обстоятельство?

– Если оно так важно, – рискую перебить начальство я, – то я скажу без всяких уточнений. Это был керосин. Хвала аллаху, чувство обоняни яменя пока что не подводило.

– Вот и хорошо, что не подводило. И способность логически мыслить тоже не должна подводить… Суди сам: если бы труп был облит бензином, где, скорее всего, могли взять этот бензин?

– Мало ли где, – без особого энтузиазма отвечаю я. – Мест много.

– Но скорее всего?

Я смотрю на Солодова, и тут меня осеняет.

– Конечно! – вскакиваю я. – Конечно, из бензобака какой-нибудь машины.

– Вот, вот, – покровительственно улыбается Иван Николаевич. – Это и важно. А раз из бензобака, значит, вполне вероятно, что труп доставили к сараю именно на машине. А раз на машине – значит издалека. Иное дело – керосин… Ведь он имеется только в авиации да в домашнем обиходе. Авиацию в нашем случае давайте временно оставим в покое. Остается обиход… а кто использует керосин в быту? А используют его в быту, в основном, жители частного сектора для готовки пищи. Значит, посмотрите, сколько частных домиков в районе вокзала, рядом с местом происшествия. Вот, милые мои пареньки, откуда-то из тех самых домиков, по логике вещей, и был прихвачен керосин. Там вам и следует покопаться в первую очередь.