Юрий Христинин – По особо важным делам (страница 5)

– Опять Гусейнов что-то натворил, ага? – вопрошает он с заметным акцентом. – Честное слово, дорогие друзья, уже не знаю, что с этим человеком делать! Может вы, дорогие друзья, знаете? Тогда скажите сразу, с меня много-много причитаться будет. А я уж тогда как-нибудь по вашему совету, знаете ли… Потому, что ведь он вовсе не в общежитии, он у меня в собственной печёнке проживает, этот Гусейнов! Две недели его нет, точно нет. А я только сегодня узнал…

Тут уж приходит черёд удивляться нам. Оказывается, за две недели ровным счётом никто судьбой паренька не поинтересовался, не задал самому себе вопроса о его местонахождении! А задать стоило – ведь исчез человек. Нет его на занятиях, нет в общежитии. Безобразие какое-то получается, да и только! Я уже раскрываю было рот, чтобы довести это своё мнение до сведения директора, но, видя его стремление помочь нам, решаю воздержаться от вмешательства во внутренние дела техникума. И, как видно, не зря. Вскоре, опросив ребят из группы, в которой учится или учился Гусейнов, я узнаю прелюбопытнейшую новость: не так давно он пытался отпроситься у дирекции техникума на несколько дней, чтобы смотаться в Черкесск на свадьбу младшей сестры. Его не отпустили, и после этого Магомед Гусейнов исчез. Вместе с вещами и чемоданом. Наверное, на моём месте не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы сделать соответствующие обстоятельствам выводы. Причём, даже не после долгого курения в одиночестве, а прямо сразу, на месте, в комнате, где жил Магомед.

– Скажи, – уже вставая, задаю вопрос его соседу по комнате, – скажи, а в чём в последние дни ходил Магомед? Не было ли у него матросского бушлата? – ведь под трупом в сарайчике был обнаружен кусок ткани, из которой обычно шьют бушлаты. Это я думаю про себя, а вслух спрашиваю: – А носков у него красных не было? Или зелёных?

– Бушлат не был, – улыбается ничего не понимающий и немного смущённый парнишка. – И красный носки тоже не был. И зелёный не был. Жёлтый был. Не любит Магомед красный носки и красный рубашка, говорит "Красный цвет и дурак радует!". Как бык не любит красный цвет.

Это я уже знаю и без моего собеседника. И ещё знаю, что в старом сарае, несомненно, обнаружен труп вовсе не Гусейнова. Значит, вывод только один: если убитый не Гусейнов, то… Я задумываюсь, пытаясь предварительно взвесить все "за" и "против". Отсутствие бушлата и красных носков говорят, вроде бы, о том, что в сарае был не Гусейнов. Но студенческий билет, без сомнения, принадлежит ему. Наверное, всё-таки опять прав Солодов! Дорога Гусейнова через наш город и шла на Черкесск. А значит, он вполне мог оказаться в том сарае. И мог он теперь там быть только в одной-единственной остающейся по сию минуту вакантной роли – в роли убийцы.

После телефонного разговора с Солодовым Муслим увозит меня в аэропорт: сегодня подходящего поезда больше нет. И сокрушённо говорит:

– Что ты только за человек так верченый? Побыл бы ещё денёк, съездили бы на Каспий, завтра у меня выходной как раз должен быть. Посидели бы немножко. С хорошей девушкой познакомил бы, ага?

В ответ я только улыбаюсь: зачем он говорит все это, если мой ответ и так ясен? Нельзя терять ни минуты. Солодов так и сказал: "Дуй срочно в Минеральные Воды, оттуда до Черкесска рукой подать. Найди мне этого Гусейнова, хоть из-под земли выкопай. Я думаю, что дело близится к концу. Но, конечно, мы тут по своей линии работу приостанавливать не будем. Пусть Сергеев на облегчение за твой счёт не надеется".

И вот я дую. Самолёт приземлился около часу ночи, мест в гостинице, как всегда, нет. Приходится гулять до утра по морозцу вокруг аэровокзала: на скамьях в залах ожидания даже с сидячими местами туго. Так ни разу ни присев, прогуливаюсь кругами до самого утра, до того самого момента, когда заспанная и злая кассирша суёт мне из окошка автокассы билет на автобус до Черкесска. Зато уж в автобусе… О, в автобусах я спать умею! Сажусь, закрываю глаза… Толкают, едва успел задремать:

– Ваш билетик, гражданин!

Строгая тётенька с жестяной буквой "А" на кокарде коричневой фуражки. Ищу билет, предъявляю. Закрываю глаза… Толкают. На сей раз – улыбающаяся, словно Мона Лиза, дама с портфельчиком в руках:

– Не будете ли вы настолько любезны, чтобы пересесть на другое место? Мы с мужем оказались на разных сиденьях.

Я пересаживаюсь. И бедный муж с кислой миной на лице отправляется к своей Джоконде. Она же не говорит мне даже спасибо, хотя теперь, благодаря ей, я оказываюсь в самом хвосте автобуса, рядом с урчащим двигателем. Я снова вздыхаю и засыпаю. Уже до самого Черкесска.

Скоро я – в областном управлении. Первый, кто попадается мне навстречу в коридоре, конечно же, Малхозов. Он всегда попадается, когда я сюда приезжаю. Почему? По очень простой причине: в одном кабинете с ним сидит следователь, страдающий астмой или ещё чем-то в этом роде. И потому бедный Билял, стоя у окна в коридоре, проводит добрую четверть своего рабочего дня за курением и разглядыванием окрестного городского пейзажа. И на меня смотрит сейчас, как всегда, со скрытым страданием во взоре.

– Привет! – говорю я ему бодрым голосом. – Этот друг, как я вижу, все ещё не вышел на пенсию? Сколько ему ещё до заслуженного отдыха? Десять лет? Или все пятнадцать?

Я знаю, что ответит Билял. И он, действительно, отвечает мне как обычно:

– Если бы я был большим начальником, я бы никогда не сажал в кабинеты курящих и некурящих вместе. Я теряю здесь драгоценное время, а он, между тем, блаженствует в уединении. А в соседнем кабинете, между прочим, точно такая же глупость! Посадить бы их, некурящих, вместе – и делу конец! Так не сажают: мы – в разных отделах. А так – просто глупо. Правда же, старик, всё это глупо?

– Правда, – небрежно соглашаюсь я снова, как и всегда, – вы, товарищ майор, абсолютно правы. Но я прибыл к вам вовсе не для того, чтобы выразить вам по данному весьма прискорбному поводу своё горячее сочувствие.

– Неужели ты прикатил для того, чтобы занять у меня денег? – острит Билял. – В таком случае, у меня нет ни минуты свободного времени. Ты обратись к тому, который экономит на сигаретах и спичках. Я лично тебе его горячо рекомендую.

– Ты почти угадал, – загадочно говорю я. – Мне, действительно, нужно, чтобы ты незамедлительно раскошелился и срочно поделился со мной. Только не деньгами, а советами.

– Советами – это запросто, – смеётся Билял. – И тебе дешевле обойдётся, и мне ответственности никакой. Всё равно ведь ещё ни один человек полученному им совету не последовал.

– Я последую. И буду, видимо, первым таким дураком на свете. Если, конечно, ты дашь мне достойный и по-настоящему полезный совет.

Он смотрит на меня с упреком. Даже с нарочитым презрением.

– Чтоб ты знал, юноша! Я не способен давать бесполезные советы. Им следует даже мой престарелый папочка-горец!

– Хорошо, а способен ли ты назвать мне адрес родственников одного человека, который прописан совсем в другом городе? – прищурясь, ядовито спрашиваю я. – Только не позже, чем через пятнадцать минут. Способен?

Билял слегка иронически улыбается:

– Как я понимаю, по указанному тобой времени, этот человек всё-таки был прописан у нас раньше? Сейчас он где? В армии? Завербовался? Укатил в связи с новой любовью, его посетившей?

– Учится, – отвечаю я прозаично. – В Бакинском кооперативном техникуме.

– Похвальное стремление! Последнее время, видимо, в связи с эмансипацией женщин, многие их рабочие профессии становятся потихонечку мужскими. Многие мои молодые соотечественники спят и видят себя за прилавками магазинов… Но, бог с ними! Перейдём к делу. Давай мне свои данные и засекай время.

… Спустя час мы едем в управленческой "Ладе" по указанному на бумажке адресу.

– Брать будем сразу? – небрежно интересуется Билял. – Ордером, милостивый государь, располагаете? Или сначала состоится небольшая дружеская беседа на интимные темы? Встреча, так сказать, старых знакомых? Объятия, шампанское, красные гвоздики?

– Сначала беседа. Правда, без шампанского, и даже неизвестно, на какую тему конкретно. Представишься ему ты. Если, конечно, он окажется на месте.

А вот и дом на улице Гагарина. Занавесочки на окнах, в одно из которых мы и стучим с чисто профессиональной бесцеремонностью. Постучав, Билял тотчас торопливо подходит к двери. А я, наученный горьким опытом, отхожу в сторону. Так, чтобы видеть дверь и все четыре окна дома. Не исключена ведь возможность, что одно из них сейчас вот распахнётся, и, как птичка из клетки по весне, из него выпорхнет лицо, на встречу с которым мы так спешили…

Но на сей раз ничего подобного не случилось. Дверь открыла какая-то старуха, и Билял, широко улыбаясь, шагнул ей навстречу:

– Салям алейкум, мамаша!

– Алейкум салям, сынок!

– Слышал я, – улыбаясь ещё шире, продолжает запланированную нами сценку Малхозов, – будто друг мой приехал, Магомед. Не могу ли я его повидать, мамаша?

– Почему не можешь, сынок? – старуха смерила гостя взглядом с головы до ног. – Заходи, коль пришёл. Наш дом – твой дом.

– А я не один, – Малхозов указывает плечом на меня, – я ведь с товарищем.

– Заходите тогда оба, – старуха посторонилась в дверном проёме. Но её место на пороге уже занял молодой темноволосый парень с широкими плечами.