Юрий Христинин – По особо важным делам (страница 6)

– Что надо? – сдвинул он густые брови к переносью. – Говори, не морочь старому человеку голову. Я и есть Магомед, только вас вот не знаю.– Поговорить, дорогой, и вправду надо, – Малхозов решительно шагнул на крыльцо и прихлопнул дверь у самого носа старухи:

– Ты верно заметил – мы к числу твоих друзей не относимся.

– Угу, – мрачно подтвердил парень, – вижу, не слепой. Говори быстро, что надо.

– Мы из милиции, – я тоже сделал шаг вперёд. – И из прокуратуры заодно. Пожалуйста, оденьтесь, нам надо совершить с вами небольшую прогулку.

Парень молча вышел в коридор, натянул фуфайку, одел лохматую ушанку, сунул ноги в высокие резиновые галоши.

– Далеко гулять-то будем?

– Это уж больше от тебя зависит.

Он молча кивнул, звучно высморкался и пошёл вдоль улицы, по собственной воле заняв место между нами. Я давно заметил: так при встрече с нами обычно поступают люди, чувствующие в чем-то свою вину. Невиновный пойдёт рядом, а этот уже непроизвольно ставит сам себя в положение задержанного.

– Не догадываешься, Магомед, зачем мы пожаловали?

– Не, – мотает он решительно головой. – Почём я знаю?

– А знать бы следовало, – веско говорю я. – Ну-ка, рассказывай, как ты поездом ехал из Баку? По пути выходил?

Он вздрагивает, косит взглядом быстрых тёмных глаз в мою сторону. И тотчас на его лице снова появляется безразличное выражение:

– Не, не выходил нигде.

– Что ж, придётся нам, как видно, несколько растянуть прогулку. Сам ведь просишь.

И мы с Малхозовым и Гусейновым идём в милицию. Там, в отдельном кабинете, я усаживаюсь за стол. Гусейнов садится напротив на стуле, и с его галош сейчас же начинает стекать грязная талая вода.

– Снимай фуфаец, – радушно приглашает Билял. – У нас жарко, а беседа, по всему видно, затянется.

Но Гусейнов в ответ только бодает головой воздух и снова мрачно смотрит в пол.

– Ну, – усаживаюсь я поудобнее, – спешить нам, Гусейнов, и в самом деле некуда. И пока вы не расскажите нам всего, что произошло в поезде и по дороге вообще, мы, конечно же, не расстанемся друг с другом.

Гусейнов пристально смотрит на меня, снова бодает головой воздух:

– Ладно, – выдавливает он через силу, – расскажу. Только…

– Что "только"?

– Только матери на говорите. Опять плакать будет.

Подобная просьба в устах человека, подозреваемого в убийстве, звучит несколько странно. Я отмечаю это про себя, вслух же предупреждаю:

– Имей ввиду, что большая половина того, о чём ты собираешься сейчас поведать, нам уже известна. Так что врать и изворачиваться не советую.

Гусейнов тяжко вздыхает, и, обливаясь потом от жары и напряжения, начинает говорить. Делает он это медленно, словно бы тщательно взвешивая слова, или, быть может, шлифуя здесь, в нашем присутствии, свою заранее обдуманную версию-легенду. Сначала у меня именно такое впечатление и создаётся. Но потом я постепенно понимаю: да ведь ничего подобного и близко здесь не происходит! Просто парень – неисправимый тугодум, шарики и ролики работают у него в голове с известной долей напряжения и почти слышимым скрипом.

Итак, что же произошло в поезде?

Путешествие Магомеда Гусейнова

В Баку Магомед Гусейнов уселся в поезд в расстроенных чувствах, ещё бы! Единственная сестра выходит замуж, всего и отпроситься-то хотел у начальства на каких-то несчастных три-четыре дня, но не разрешили. Чёрствые люди работают в техникуме, исключительно чёрствые!

После отказа директора Магомед пришёл в общежитие, но оттуда неожиданно вызвали к преподавателю – руководителю его группы. И тот, как говорится, переполнил чашу студенческого терпения. Четверых парней он усадил без лишних разговоров в машину и отвёз на свою загородную дачу. Сказал: "Перекопаете оперативно участок – получите по трёшнице". Трое молчаливо согласились, а Магомед обозлился пуще прежнего. Руководитель группы был всего лет на семь-восемь старше самого Гусейнова, и, отбросив в сторону протянутую ему лопату, Магомед процедил сквозь зубы:

– Лакеев, между прочим, ещё в семнадцатом году отменили. Может, случайно об этом слышали?

Хозяин дачи усмехнулся:

– Отменили, говоришь? Это уж, дорогой мой, как для кого. Для того, кто хочет учиться в техникуме и дальше, получая при этом хорошие отметки по моим дисциплинам, может быть, и не отменили, а?

К горлу Гусейнова подкатила вдруг вспыхнувшая негасимым костром злоба. Он подошёл к дачевладельцу, посмотрел ему прямо в переставшие смеяться глаза:

– Слушай, ты! Много берёшь на себя, не по должности. А техникум твой заштопанный мне и даром не нужен – можешь не пугать. Тоже мне, благодетель нашёлся! Не хочется вот только руки марать об твою поганую морду…

Вернувшись в общежитие, он побросал свои пожитки в жёлтую спортивную сумку и пошёл на вокзал. А по пути забежал в сберкассу, снял с книжки сто шестьдесят пять рублей, заработанных за лето в стройотряде. Купил в кассе билет и, по-прежнему пребывая в отвратительнейшем расположении духа, вошёл в купе спального вагона. Молча зашвырнул сумку наверх, уселся на диван и только тогда посмотрел на попутчиков. Их было двое – пожилой крепкий мужчина в тёмном костюме, с сединой в чёрных блестящих волосах, и женщина лет тридцати, уже успевшая переодеться по-домашнему – просто в халат. Слегка полнеющая, но ещё весьма и весьма соблазнительная, она поправила халат на высокой, чуть заметно обвисающей от собственной тяжести, груди, пытаясь несколько сократить площадь огромного выреза, открывающего значительный участок белоснежной ухоженной кожи, и улыбнулась:

– У нас, кажется, сосед появился…

– Ну-с, молодой человек, – мужчина улыбнулся тоже, – насколько я понимаю, вы, действительно, наш сосед по купе? Может быть, для начала поздороваемся?

– Здравствуйте, – не слишком приветливо буркнул Магомед.

– Вот и хорошо, – ещё шире улыбнулся мужчина. – Здравствуйте, и давайте знакомиться. Меня зовут Арташес Сергеевич. Вот вам моя рука.

– Магомед, – ответил Магомед без всякого желания.

Женщина тоже протянула ему узкую ладонь с ярким маникюром в золотых мелких брызгах на ногтях. Представилась просто:

– Вообще-то я – Зинаида Ивановна. Но вы можете называть меня просто Зиной. Мне лично так нравится больше. Чувствуешь себя, знаете ли, намного моложе.

Гусейнов не ответил, и наступило несколько минут неловкого молчания. Поезд, тяжело лязгнув буферами вагонов, двинулся с места.

Мужчина встал, открыл объёмистый коричневый портфель, выложил на стол несколько целлофановых свёртков со снедью, поставил бутылку трёхзвездочного коньяка.

– Присаживайтесь, сосед, перекусим, чем бог послал.

– Я уже ел, – ответил Магомед.

– Ну и что же? – искренне удивился Арташес Сергеевич. – Я т оже ел.Но для знакомства пропустим всё-таки по махонькой, а?

Зинаида Ивановна тоже посмотрела на него обволакивающим взглядом огромных сиреневых глаз:

– Садитесь, Магомед. Вы, право же, доставите нам большое удовольствие.

И, посмотрев внимательно, вдруг спросила:

– У вас что, какое-то горе? Неприятности?

И Магомед, неожиданно для себя самого, подсел к столику, не устояв перед этим взглядом и этим вопросом. Арташес Сергеевич разлил коньяк в пластмассовые стаканчики:

– Ну, давайте вздрогнем за знакомство!

– Вздрогнем, – согласился Магомед.

Выпили, закусили аккуратно нарезанными тонкими кусочками отварной говядины и конфетами. По телу разлилось благодатное тепло. Магомед улыбнулся. И, заметив это, Арташес Сергеевич вяло произнёс:

– Поверьте моему житейскому опыту, молодой человек. Все на свете неприятности хороши единственно тем, что они обязательно проходят. И ваши, если они, конечно, были, поверьте, и они обязательно пройдут. Повторим, однако?

Повторили. В голове появился лёгкий приятный шум – тот самый, который, как говорится, снимает "нагрузку". Зинаида Ивановна порозовела, откинулась на подушку.

– Боже мой, – сказал она, поправляя чисто профессиональным жестом роскошные волосы великолепного коричнево-золотого оттенка. – Как я устала!

Рукава халата при этом упали вниз, к плечам, обнажив точёные, будто из белого мрамора, руки. Только – и Магомед это почти реально ощутил – они были не холодные, как безмолвный камень, а ласковые и тёплые. Он отвёл взгляд в сторону, а Зинаида Ивановна, заметив это, ободряюще улыбнулась молодому человеку.

– Ах, милые мои мужчины, – кокетливо сказал она, – если бы вы только знали, как не хочется стареть, как не хочется забывать о мужском внимании! И я так рада, что нахожусь вот в этом купе, с вами… Прошу простить меня, если я сейчас заберусь, позабыв всякий стыд, на диван с ногами. Прощаете?

И, не дожидаясь ответа, она сбросила туфли и подняла ноги. При этом полы халата совершенно непроизвольно разошлись, и Магомед принуждён был снова отвести взгляд в сторону. Но только без толку: его словно магнитом притягивала к себе белизна случайно оголившихся намного выше колен стройных женских ног, затянутых в светлый, дразнящий воображение капрон чулок.

– И ещё… – Зинаида Ивановна снова выразительно посмотрела на Магомеда, – ещё я хочу сделать вам чисто секретное признание… Я хочу выпить ещё немножко. Наливайте, а?

Арташес Сергеевич понимающе кивнул головой, и остатки коньяка незамедлительно перекочевали из бутылки в пластмассовые стаканчики.

– За твоё здоровье, Зиночка! – восхищённо произнёс он. – За твою красоту!