Юрий Христинин – По особо важным делам (страница 2)

– Первое. Пострадавший – мужчина.

Ценнейший вывод! Можно подумать, что я сам не вижу этого по общим очертаниям трупа, по его размерам, наконец! Тихонько вздыхаю, но недовольства вслух не высказываю: Субботина – неглупый человек, она знает, что именно меня интересует.

– Смерть наступила давно, – негромко, и даже с некоторым сомнением в голосе произносит она. – Во всяком случае, судя по степени окоченения, не ранее двадцати – двадцати пяти часов назад.

Она снова склоняется над трупом.

– Скорее всего, смерть наступила в результате удара твёрдым тупым предметом в область затылка… Даже не одного, а двух ударов… А воздействие огнём – это уже посмертное… Впрочем, обо всём этом можно будет судить более подробно после вскрытия. С актом особеннотя нуть не буду, зная нетерпеливость следователя Нечаева.

А это уже в мой огород булыжник! Но что поделаешь: в подобных вещах спешка, на мой взгляд, тоже полезна. Умная, конечно, спешка… Я ещё раз осматриваю труп, изуродованное до неузнаваемости лицо. Одет он в какое-то подобие куртки, сгоревшей, разумеется. Только в нескольких местах под руками и спиной сохранились кусочки ткани – какого-то удивительного вельвета – широкие рубчики на нем чередуются с парными узкими. На левой ноге – остаток коричневого туфля. В нём – остаток красного носка, и… пожалуй, всё! С огорчением констатирую, что для проведения опознания трупа этого крайне недостаточно. Что и говорить, придётся. видно, на сей раз несколько туго…

Осмотр сарайчика и прилегающих к нему окрестностей не даёт ровно никакого результата, ведь ещё два часа назад в городе выпал свежий снег. Если даже и были какие-то следы, то теперь от них, за двадцать часов, прошедших после гибели человека, не осталось даже воспоминаний. Тяжёлый случай, на редкость тяжёлый и. . неприятный. Я представил себе, как снимет со вздохом очки Иван Николаевич, протрёт их круглые старомодные стёклышки и скажет:

– Вот, молодой человек, в одна тысяча восемьсот… году тоже был подобный случай. И наши с вами коллеги, представьте, его раскрыли. Между прочим, у них не было всего того, что имеем мы с вами – знаний и опыта многих поколений криминалистов и следователей, техники. Паспортной системы, наконец! Но у них были, в отличие от некоторых, головы на плечах, не правда ли? А мы с вами…

Иван Николаевич хранит в своей большой седой голове, наверное, всю историю советской и зарубежной криминалистики и сыска. И, признаюсь, иногда его послушать просто-таки интересно. А иногда… О, иногда это просто ужасно!

Убедившись, что из осмотра места происшествия, кажется, уже нечего больше выжать, я даю разрешение убрать труп в кузов машины для последующей отправки в прозекторское отделение. Его уносят, а я приступаю к тому этапу осмотра, что называется у нас в обиходе "целованием пыли".

Говорят, что в древней Японии подданные императора в знак особого его к ним расположения могли быть допущены к подножию трона властителя поднебесной империи для того, чтобы слизывать пыль с пола. Нечто подобное, помнится, я читал когда-то сам в "Путешествиях Гулливера". Так вот: у нас происходит что-то аналогичное. С той только разницей, что после выноса трупа мы ползаем на коленках вокруг места, где он лежал, пытаясь высмотреть в пыли нечто такое… такое.... эдакое, одним словом! Как правило, между прочим, из этого ничего не выходит, но иногда всё-таки удаётся найти какую-нибудь зацепку. Какой-нибудь ключик, болтик, бумажку. . И представьте себе моё волнение, когда я и вправду вижу на полу бумажку! Вернее, даже не бумажку, а кусочек обгоревшего по краям картона. Бережно, словно он сделан руками первобытного человека, я поднимаю его с каменного пола. Ко мне наклоняется капитан Герасимов.

– Что такое? – удивлённо спрашивает он. Но я молчу. Молчу потому, что не в силах ничего ответить: неужели в самом деле на свете случаются подобные удачи? Дело в том, что в руках у меня – и не надо особо светлого ума, чтобы понять это – обрывок студенческого билета. И я чётко вижу два фрагмента слов, набранных сверху типографским шрифтом: "Баки… коопе…" Третье слово написано от руки, и оно, несомненно, представляет собой ничто иное, как фамилию владельца билета – "Гусейн…"

Поползав для приличия по полу ещё несколько минут, и убедившись в полной бесплодности дальнейшего продолжения подобного занятия, я сажусь в машину. По пути завожу Марину Васильевну в её хозяйство и, не удержавшись, чтобы не улыбнуться, как бы между прочим спрашиваю:

– Так говорите, мужчина? А вы уверены?

Она на мгновение застывает прямо на подножке автомашины.

– Конечно, – говорит, наконец, без тени иронии она. – А вы, может быть, придерживаетесь другого мнения?

– Боже упаси! – восклицаю я. – Пусть уж он будет мужчиной.

Субботина нервно передёргивает плечами и уходит: её ждёт серьёзная работа, и моё ехидство, конечно же, кажется ей совершенно неуместным. Да я и сам так считаю, но что поделаешь, не всегда могу держать язык за зубами!

Через несколько минут Володя лихо осаживает "Волгу" у нашего родного подъезда, и, кивнув встретившемуся на лестнице знакомому, я взлетаю на третий этаж, прямо к кабинету Ивана Николаевича:

– Разрешите?

– Разрешаю, – кивает он, отравляя воздух "Памиром", – и с нетерпением жду, дорогой Андрей Петрович, вашего доклада. Может, закуришь? – он подсовывает мне пачку и нажимает на кнопку звонка. – Давай заодно пригласим сюда и Сергеева. Он, возможно, окажется нелишним в нашем деле.

Как только следователь Сергеев появляется на пороге, Иван Николаевич поворачивается ко мне:

– Давай, Андрей, с самого начала давай. Старайся только ничего не упустить. Ни одной ерунденции!

Я привык к подобной манере разговора своего начальника: он частенько путает по отношению к нам, своим подчинённым, обращения "ты" и "вы". В обиходе обычно применяет первое, по делам службы – второе. Но нет ведь правил без исключений! И сейчас, несомненно, мы имеем дело с одним из них.

– Слушаю вас, – повторяет Иван Николаевич. – Чего не куришь?

– Крепковаты, – говорю, как бы с сожалением. – Если позволите, я свои, "Стюардессу".

– "Стюардессу"…– бормочет Иван Николаевич. – Молодёжь-то хлипкая нынче какая пошла, даже "Памир" для них крепковат. А "Армейские" вы курили? Вот мне, между прочим, уже…

– Пятьдесят четыре года! – хором подсказываем мы с капитаном Сергеевым.

– Вот именно, что пятьдесят четыре, – улыбается, нисколько не обижаясь, Иван Николаевич. – Но, как говорят, вернёмся к нашим баранам. Ближе к делу. А в данный момент и того проще: ближе к телу. Что оно за тело-то?

Я подробно докладываю. Иван Николаевич, как всегда, сосредоточенно слушает, кивая в наиболее любопытных, на его взгляд, местах рассказа головой. Перед ним лежит на чистом листе бумаги шариковая ручка, но он ничего не записывает. И мы этому не удивляемся: память у него такая, что всем только пожелать приходится. Ни одна деталь не ускользает от его внимания, ни одна "ерунденция" не будет забыта или упущена.

– Так, так, – задумчиво говорит он, вертя в руках заветный кусочек картона. – Это – немедленно в научно-технический отдел. И сразу же – запросы. Впрочем, не мне тебя учить, сам уже не маленький. Дело, судя по всему, несложное, и через несколько дней мы его прикроем. А раз так, то не вижу больше никаких оснований тебя задерживать. Иди, отдыхай после дежурства. Всё равно до заключения НТО и акта судебно-медицинской экспертизы тебе здесь делать нечего. Ясно, что перед нами – студенческий билет Бакинского кооперативного института или техникума. А добавить окончание к фамилии, по-моему, ничего не стоит. Всего две буквы – и мы можем иметь владельца этого билета по фамилии Гусейнов. Он, скорее всего, и будет либо убитым, либо убийцей. Третьего, что называется, не дано.

Иван Николаевич смотрит на меня несколько иронически, и я понимаю: рядовое-прерядовое дело. Старик, как всегда, хочет исподволь выпытать моё первое мнение о случившемся. И для этого пускает в ход эдакую вот прямолинейность. Я всё это прекрасно понимаю, но… как, всегда, не могу удержаться.

– А вдруг третье всё-таки дано? – говорю я, стараясь не повышать от волнения голос. – Тогда, возможно, что нам нескольких дней и не хватит? Больно много здесь непонятного. Да и из вещественных доказательств с одним туфлем и в одном красном носке далеко не протопаешь. Как тут наверняка установить личность погибшего?

Иван Николаевич одобрительно смотрит на меня, кивает головой и говорит:

– Вот, между прочим, аналогичный случай имел место во Франции ещё в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, – я почувствовал, как меня толкнул под столом ногой Сергеев и бесцеремонно отплатил ему тою же монетою. – Так вот, значит. Тогда один ловкач по фамилии Эйро убил человека по фамилии Гуфе. Труп был сброшен им в водоём и разложился до полной неузнаваемости. Профессор кафедры судебной медицины Лионского университета Александр Лакассань сумел всё-таки идентифицировать труп только по костям. Представляете?

– Представляем, – ответил я. – Так ведь то был Лакассань, а у нас, между прочим, некто Субботина. Она к Лионскому университету, как мне кажется, никакого отношения отродясь не имела.

Кажется, я все же ляпнул нечто не совсем удачное. Потому, что Иван Николаевич назидательно поднимает палец и считает своим административным долгом вновь сослаться на историю.