Юрий Христинин – По особо важным делам (страница 1)
Юрий Христинин
По особо важным делам
Находка в старом сарае
Дежурство подходит к концу. За его время мне удалось, наконец, благополучно дописать справку о закрытом неделю назад деле по двум квартирным кражам и выкурить полторы пачки на редкость вонючих сигарет какой-то заграничной марки. Последнее обстоятельство сделало совершенно неожиданно воздух в моём кабинете, маленьком и длинном, словно купе в вагоне, не совсем пригодным для дыхания. И я со вздохом решаюсь, предварительно пощупав рукой холодные в результате какой-то очередной аварии батареи отопления, открыть всё-таки форточку.
Накидываю на плечи пальто, подхожу к окну, решительно тяну за шпингалет: дым густой кручёной струёй ударяет из моего помещения наружу. Ещё, чего доброго, пожарные прикатят! Впрочем, я тут же успокаиваю себя мыслью: есть курильщики на свете почище моего! Я-то курю, в основном, от безделья, в часы дежурства. Вот мой начальник Иван Николаевич… Ого, скажу я вам! Во-первых, курит он только "Памир", во-вторых, курит его неограниченно. И у него в кабинете, когда он там восседает один, что называется, не продохнёшь. Перед приходом людей он, как правило, распахивает окно, чтобы никто, не приведи господь, не упал в обморок. Впрочем, от мыслей о вреде курения меня отвлекает стоящая за окном погода. До чего всё-таки капризен и неприятен декабрь в наших местах!
Только утром прошёл снег, а сейчас ветер уже посрывал его хлопья с окружающих наше здание деревьев, не оставив от него следа. Бедные тополя гнутся высокими тонкими ветвями к земле, и мне даже кажется, что я слышу, как они едва ли не человеческим языком чертыхаются от мороза. Прямо скажем, отвратительная нынче выдалась погода! Не случайно, наверное, говорят, что наш город по количеству ветреных дней в году занимает четвёртое место во всей европейской части Союза. И надо же родиться и жить именно в таком ветрогонном городе!
Я замечаю, как у меня снова начинает портиться поднявшееся было после окончания труда над бумажками настроение. И сам себе задаю вопрос: десять с лишним лет работы в качестве следователя по особо важным делам научили меня одной простой и мудрой истине. По закону подлости все чрезвычайные происшествия в городе случаются именно в такую вот отвратительную погоду, которую я так не люблю. Когда светит солнце и щебечут птички, никто не позовёт тебя на выезд. Но едва только заладит дождь, замолотит по асфальту со звоном град или посечёт снежная крупа – что-нибудь где-нибудь обязательно уж случится!
И сейчас, конечно же, будет именно так. Можно, наверное, домой и не собираться. . Придя к такому ценному логическому заключению, я с ненавистью смотрю на аппарат прямой связи с милицией. По внешнему виду он ничем не отличается от городского телефона, только чёрный. И в нём вместо диска номеронабирателя какая-то решёточка, за которой упрятано громкоговорящее устройство. По нему меня и вызывают в случае надобности.
Вообще-то, строго говоря, вся эта прямая связь не улучшила, а наоборот, заметно ухудшила мой контакт с начальством, ибо, несмотря на частые ремонты, ни единого слова, вырывающегося из него, я разобрать всё равно не могу. Поэтому, как только в чёрном аппарате раздаётся треск и неприятный грохот, напоминающий серию отдалённых взрывов малой мощности, я мгновенно срываю трубку, вскакиваю с места и говорю:
– Иду, уже иду! Сейчас буду!
И бегу к кабинету начальства, узнавать о том, что приготовила мне судьба вместо отдыха. Вот и сейчас моё помещение вновь наполняют те самые отдалённые взрывы. Я всё-таки вздрагиваю от неожиданности, закрываю форточку, чтобы её не разбил в моё отсутствие, как всегда, ветер, и бегу к Ивану Николаевичу.
– Вызывали, Иван Николаевич?
– Ага, – хмуро отвечает он. – Садись. Впрочем, – он закуривает свой традиционный "Памир", – чего уж тут рассиживаться? Вот адрес, там во дворе увидишь сарайчик, заброшенный такой. Бери машину и прихвати медика. Кто у нас сегодня? Субботина? Вот и бери Субботину. Ребята из отделения уже выехали, а прокурора поставили в известность, как водится, с опозданием. Там труп, понимаешь ли, обнаружен. Так что дело нам вести, хочешь-не хочешь. Потом доложишь свои соображения. И я, усмехаясь в душе своему неожиданно прорезавшемуся дару предвидения будущего, качу в машине к зданию железнодорожного вокзала.
Марина Васильевна Субботина со своим чемоданом разместилась на заднем сидении "Волги": ей там намного удобнее. Я скашиваю на неё глаза и который раз удивляюсь про себя: и что только прибило её к нашему беспокойному и ненадёжному берегу? Двадцать девять лет, весьма недурна, даже диплом, кажется, с отличием. Ей бы людей лечить и получать от них благодарности через местную печать, а она с нами в грязи ковыряется…
Шофёр Володя по записке быстро находит требуемый адрес – слева от вокзала, приблизительно в километре. Дома здесь стоят старые, трёхэтажные. Когда-то, лет двадцать назад, они были едва ли не лучшими в городе: их построило железнодорожное ведомство для своих работников. С годами дома довольно заметно поизносились: от заборов вокруг них не осталось и следа, кроме торчащих кое-где из земли бетонных обшарпанных тумб. Посреди неухоженного двора стоят несколько заброшенных стареньких сараев: с переводом квартир на газовое отопление потребность в них просто-напросто отпала, и хозяева сочли за благо от них отказаться. Кирпичи, из которых сложены стены сарайчиков, со временем стали почти чёрными. Это немудрено – железнодорожная ветка в какой-то сотне метров, а по ней ведь в своё время бегали паровозы. Летели гарь, копоть, стоял дикий шум… И как только жили здесь люди? Впрочем, они и сейчас живут. Правда, нет того шума, нет той копоти, от дороги дома отделяет и полоска выросших деревьев. Но и комфорта особого тут, конечно, тоже нет и в помине…
У одного из сараев толпятся люди. И я без всякого труда понимаю: мне всегда туда, где толпа, свалка, разные неприятности.
– Разрешите, граждане, разрешите же, бога ради! – Я откровенно оттесняю плечом от входа какую-то любопытную женщину, у которой пальто надето прямо поверх комбинации. – Пардон, но, может быть, вы сами поведёте следствие дальше? Если да, то я могу быть свободен?
Женщина с возмущением смотрит на меня и громко фыркает:
– Тоже мне! – бормочет она. – У людей горе, а он со своими шуточками суётся…
Но женщина – женщиной, следствие она, несмотря на всю её готовность к этому, не поведёт, и значит, никакой ответственности за него нести не будет. И, как ни печально, за конечные результаты будут спрашивать всё-таки с меня. Учитывая это, я, вместо приветствия, говорю стоящим здесь двум милицейским сержантам:
– Что продаёте, мальчики? Чем по случаю торгуете? Ах, ничем? Ну, тогда полагаю, что устроенная вами кутерьма здесь ни к чему. Оставьте понятых, а остальным гражданам доходчиво поясните, что мы их ни в коем случае не задерживаем. Кто желает нам что сообщить – пожалуйста, милости просим через часик. К кому будет надо – сами наведаемся, без особого приглашения. Ясно?
Сержанты недовольно козыряют: им, разумеется, ясно. А я вхожу, согнувшись в три погибели, чтобы не удариться о низкую притолоку, в сарай. Здесь полумрак, несколько человек стоят в углу, что-то пристально рассматривая. Наверное, это "что-то" и есть тот самый труп, по случаю которого мы все здесь собрались вместе.
Поздоровавшись с офицерами милиции, я отзываю в сторону фотографа:
– Снимки чтоб были сегодня же, – прошу его. – Надо составить альбом как можно скорее.
И уж потом принимаюсь за работу. Работа же пока заключается в рассматривании всего, что только можно здесь рассмотреть. И я добросовестно окидываю взглядом пыльные стены, покрытую морозным инеем паутину в углу. А под ней, под этой самой паутиной, и лежит человек. Собственно, это даже и не человек вовсе, а только его останки. Почти неузнаваемые останки.
Я не считаю себя неврастеником, не видевшим в жизни трупа, но тут, признаюсь, чувствую себя не совсем в своей тарелке. Прямо скажем, произошло нечто ужасное, граничащее с вандализмом…
Через несколько минут понимаю: лежащий передо мной человек был, по всей вероятности, убит на этом самом месте, а потом, судя по запаху, труп его облили керосином и сожгли. Последнее обстоятельство позволило скрыть все или почти все следы преступления. Если они, разумеется, были как таковые.
Мнениями обмениваемся тише даже, чем вполголоса: в доме повешенного не принято говорить о верёвке, ставшей причиной его гибели. А тут… тут вообще – дело особое.
Не знаю, как у кого, но у меня лично каждый раз при виде человека, погибшего насильственной смертью, в душе возникает чувство какой-то озлобленности. И я уж не хочу потом думать об отдыхе, о еде, о различных, по крайней мере до окончания следствия, развлечениях. До тех самых пор, пока преступник не окажется под надёжным замком в ближайшем к нему отделении милиции. Думаю, что точно такие же чувства переживают и все другие оперативники.
Дав несколько указаний фотографу – Иван Николаевич у нас особенно любит узловые снимки с места происшествия – я допускаю к трупу медика. Марина Васильевна несколько мгновений колдует над ним, а потом, не оборачиваясь, коротко бросает: