Юрий Гунькин – Секундная стрелка. Дело 73 (страница 2)

У крыльца уже стояла полицейская машина — «Нива», принадлежавшая участковому. Сам участковый, молодой лейтенант по фамилии Шишкин, топтался на крыльце, переминаясь с ноги на ногу и явно не зная, куда девать руки. Увидев бордовую «девяносто девятую», он вытянулся и даже попытался отдать честь, но вовремя спохватился — не армия, всё-таки.

— Когда Николаич подъехал, доставать удостоверение ему не пришлось, его в городе знали практически все, особенно милиционеры. Докладывайте.

— Сергей Николаевич — начал Шишкин, нервно сглатывая, — труп обнаружен в кабинете на первом этаже. Горничная, гражданка Медведева Вера Ильинична, 1958 года рождения, обнаружила его в 05:40 утра, когда пришла на работу. Дверь в кабинет была заперта изнутри, окна закрыты. Признаков взлома нет. Тело в кресле. На затылке — кровь. Предположительно, черепно-мозговая травма. На полу, рядом с креслом, — пресс-папье из бронзы, на нём — кровь. Я, Сергей Николаевич, ничего не трогал, только оцепил периметр и никого не пускал. Даже горничная стоит в коридоре, я её в кабинет не водил.

— Хорошо, — кивнул Николаич. — Молодец. Серёга, начинай с порога. Исрапил Юнусович, вы со мной. Только сначала перчатки. Шишкин, срочно понятых.

Они надели перчатки — тонкие латексные, почти неощутимые, но дающие странное чувство отстранённости. Николаич всегда испытывал это чувство, когда переступал порог места преступления: мир словно разделялся на две части. Там, снаружи, оставались обычные люди, обычные заботы, обычный воздух. А здесь, внутри, начиналась криминалистика — наука о том, как из хаоса фактов и обрывков тканей собрать картину того, что произошло. Картину, которая будет понятна суду. Картину, за которую кто-то сядет на пятнадцать лет, а то и на всю жизнь.

Кабинет Градова был просторным, с высокими потолками и двумя большими окнами, выходившими на сад. Посередине стоял массивный письменный стол красного дерева, заваленный бумагами, книгами, каталогами аукционов. На столе — кофейник, три чашки, сахарница, ложки. Рядом со столом — кожаное кресло с высокой спинкой. В кресле — Лев Самойлович Градов.

Николаич остановился в дверях, давая себе минуту на первое впечатление. Он не любил торопиться. Он вообще ничего не любил делать быстро — ни писать протоколы, ни допрашивать свидетелей, ни даже ходить. В его движениях была какая-то медвежья неторопливость, которая многих раздражала, но именно она позволяла ему замечать то, что другие пропускали. Пока эксперт сыпал порошок, а судмедэксперт щупал трупные пятна, Николаич стоял, смотрел и думал.

Первое. Тело сидит в кресле, голова запрокинута назад и чуть влево. Поза неестественная — если человек теряет сознание, он обычно валится вперёд или набок, но не запрокидывает голову. Значит, либо убийца придал телу такое положение, либо Градов был без сознания, когда его сажали в кресло.

Второе. На затылке — тёмное пятно, кровь запеклась, но не потекла по шее. Это значит, что после удара тело оставалось в вертикальном положении. Гравитация не успела сработать, либо кровотечение было не очень сильным.

Третье. На полу, в полуметре от кресла, — пресс-папье в виде земного шара. Бронза, тяжёлая, сантиметров десять в диаметре. На глобусе — бурая корка, похожая на ржавчину, но Николаич знал, что это кровь. Рядом с пресс-папье — карманные часы. Стекло разбито, циферблат треснут, стрелки остановились.

Четвёртое. Дверь. Дубовая, массивная, с бронзовой ручкой и двумя замками: нижний — обычный, врезной, верхний — задвижка. Задвижка сейчас закрыта. Ключ от нижнего замка торчит в замочной скважине с внутренней стороны. Снаружи дверь гладкая, без ручки — только кнопка звонка.

— Задвижка, — тихо сказал Николаич. — Это ключевой момент. Если задвижка закрыта изнутри, то убийца не мог выйти через дверь. Значит, либо он всё-таки вышел до того, как задвижку закрыли, либо закрыл её каким-то хитрым способом из коридора, либо в кабинете есть тайный ход.

— Тайного хода нет, — сказал Серёга, который уже начал обход комнаты с фотоаппаратом. — Я стены простучал. Кирпич, штукатурка, за обоями — пустота только в одном месте, за шкафом. Но там розетка, проводка. Не лаз.

— Тогда будем думать о леске, — вздохнул Николаич. — Серёга, займись дверью. И часы сними детально — оба плана: общий и крупно.

— Понял. — Серёга достал «Зенит», приник к видоискателю. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Тем временем Юнусыч уже стоял над телом. Он не торопился. Он вообще никогда не торопился — ни на вскрытиях, ни на осмотрах, ни в разговорах с родственниками. Сначала он просто смотрел — минуту, две, три. Потом медленно, почти ритуально, открыл саквояж, достал стерильные перчатки (поверх латексных — для чистоты), термометр, лупу. Потом начал работать.

Николаич тем временем сел на стул у стены — не на тот, на котором сидели свидетели, а на приставной, который явно использовался для переговоров. Он достал из внутреннего кармана пиджака толстую общую тетрадь в клеёнчатой обложке — его личный рабочий дневник — и авторучку с золотым пером. Ручка была старой, ещё советской, «Союз», с механизмом, который заправлялся чернилами из пузырька. Николаич не доверял шариковым — они царапали бумагу, оставляли кляксы и, как ему казалось, мешали мысли. А перьевая ручка скользила легко, буквы ложились ровно, красиво, почти каллиграфически.

Он начал писать.

*«Город Н., 15 сентября 200_ года. Улица Набережная, дом 12. Время прибытия: 06:15. Осмотр места происшествия производит следователь прокуратуры Боцман С.Н. В присутствии понятых … . Участвуют: эксперт-криминалист Громов С.Э., судебно-медицинский эксперт Юсупов И.Ю.»*

Почерк у Николаича был удивительным. В эпоху, когда большинство следователей строчили так, что потом сами не могли разобрать, он писал как учитель чистописания из дореволюционной гимназии. Буквы были круглыми, с небольшим наклоном вправо, одинаковой высоты и ширины. Запятые — чёткими, точки — жирными. Этот почерк мог прочитать любой: хоть старый прокурор с катарактой, хоть стажёр, который только что пришёл со студенческой скамьи. «Главное в протоколе, — говорил Николаич, — чтобы его можно было прочитать. Если ты не можешь прочитать то, что написал, — значит, ты не следователь, а шифровальщик».

Продолжая писать, Николаич громко спросил – Шишкин, почему понятых ещё нет?

— Шишкин, стоявший за дверьми, недовольно буркнул – Да где их возьмешь то в 6 утра, будто вы не знаете, как у нас граждане хотят свой гражданский долг выполнять, когда это милиции нужно, не их же ограбили, убили. И он улыбнулся. Черный, профессиональный юмор. К этому все привыкли. Я позвал, должны соседи подойти, не торопятся, ответил Шишкин.

К сожалению, реальное положение вещей всегда было таковым, если при первичном осмотре искать и ждать понятых, осмотр можно и через несколько часов начать, а это драгоценные секунды, которые можно потратить на поимку преступника по «горячим следам», как говориться. Поэтому начинать надо незамедлительно, срочно!

Николаич писал и одновременно слушал. Слушал, как Юнусыч описывает тело.

— Труп мужчины, примерно шестидесяти пяти — семидесяти лет, правильного телосложения, умеренного питания. Кожные покровы бледные с сероватым оттенком, трупные пятна в стадии имбибиции — надавил пальцем, не исчезают, значит, прошло не меньше восьми-десяти часов. Расположены на задней поверхности шеи, спины и ягодиц. Тело не перемещали после наступления смерти. Температура тела на момент осмотра — двадцать шесть градусов. С учётом температуры в помещении (плюс восемнадцать) и конституции потерпевшего — смерть наступила примерно между двадцатью тремя часами и полуночью.

— Уточните потом, — сказал Николаич, не поднимая головы.

— Уточню. После вскрытия. Но предварительно — так.

Юнусыч наклонился ниже, осмотрел лицо Градова. Глаза полуоткрыты, зрачки расширены, рот приоткрыт. Язык не прикушен — значит, не было судорог. На лбу и щеках — мелкие морщины, обычные для его возраста. На правой скуле — микроскопическая царапина, не глубокая, свежая.

— Царапина, — сказал Юнусыч. — Буквально пару часов до смерти. Возможно, ногтем. Своим или чужим — не знаю. Посмотрим под микроскопом.

— Зафиксируйте, — кивнул Николаич.

Юнусыч перешёл к рукам. Правая рука — зажата перламутровая авторучка. Палец на кнопке, но перо втянуто. Юнусыч осторожно разжал пальцы — они поддались легко, трупное окоченение ещё не достигло максимума.

— Ручка вложена после смерти, — сказал Юнусыч. — Если бы человек умирал с ручкой в руке, пальцы бы свело судорогой. Разжать было бы трудно. А здесь — свободно. Значит, ручку положили в руку уже мёртвому. Или без сознания, но скорее мёртвому.

Николаич оторвался от протокола, посмотрел на Юнусыча.

— Зачем? — спросил он.

— Хороший вопрос, — улыбнулся Юнусыч. — Может быть, чтобы создать видимость, что Градов писал, когда его настигла смерть. Или просто — художественный вкус убийцы. Есть люди, которые не могут видеть покойника с пустыми руками. Им кажется, что это неприлично.

Серёга, который в этот момент снимал крупным планом разбитые часы, усмехнулся:

— Интеллигентный убийца. Ручку вложил, часы разбил, кофе налил — всё с душой.

— Не умничай, — сказал Николаич. — Лучше скажи: что с часами?