Юрий Гунькин – Секундная стрелка. Дело 73 (страница 3)
Серёга поднял часы в перчатке, поднёс к окну. Это были старые карманные часы, серебряные, с гравировкой на крышке: «Л.Г. за безупречную службу 1978 год». Механизм, судя по всему, швейцарский — может, «Омега», может, «Лонжин». Стекло разбито вдребезги, циферблат треснут от центра к краю. Секундная стрелка замерла на двенадцати, минутная — на двадцати трёх минутах.
— Смотрите, — сказал Серёга. — Часы упали на пол. Удар пришёлся на циферблат — стекло разбито, но корпус почти не повреждён. Только царапины. Значит, упали с высоты примерно метр — из кармана жилетки. Если бы они упали, когда Градов сидел, они бы упали на ковёр — и стекло бы не разбилось. А оно разбито. Значит, они упали либо когда он вставал, либо когда его ударили — тело дёрнулось, часы вылетели из кармана.
— А стрелки? — спросил Николаич.
— А вот со стрелками — странно. Секундная и минутная связаны общим механизмом. Если часы падают и останавливаются, обе стрелки должны остановиться одновременно. А здесь — секундная на двенадцати, минутная на двадцати трёх. Нестыковка. Либо механизм сломался сложно — что маловероятно, — либо минутную стрелку переводили после того, как часы упали.
Юнусыч подошёл, взял часы в руки, поднёс к носу — не нюхать, а лучше рассмотреть.
— Минутная стрелка погнута, — сказал он. — Самую малость, на доли миллиметра. Её крутили пальцами. Сильно крутили, с усилием. На секундной стрелке — нет повреждений. Значит, её не трогали.
— Так, — Николаич встал, подошёл к столу, посмотрел на три чашки. — А теперь давайте разберёмся с кофе. Три чашки. Одна допита — та, что ближе к креслу. Градов пил из неё. Вторая — чуть тёплая, на дне — осадок, но кофе почти полная. Третья — холодная, чистая, только на дне капля.
Он повернулся к Юнусычу:
— Исрапил Юнусович, сколько времени нужно, чтобы кофе в такой чашке остыл до комнатной температуры?
Юнусыч подумал.
— Если налит кипяток, в помещении восемнадцать градусов — примерно сорок минут. Если налит горячий, но не кипяток — двадцать-тридцать минут. Тёплая чашка — значит, кофе налили примерно за полчаса до нашего прихода. Холодная — больше часа назад.
— А что значит «чуть тёплая» в шесть утра?
— Значит, налили в районе пяти. Может, чуть раньше.
Николаич замер. Он стоял посреди кабинета, заложив руки за спину, и смотрел в одну точку — на три чашки. Потом перевёл взгляд на часы. Потом на дверь. Потом снова на чашки.
— В пять утра здесь кто-то был, — сказал он тихо. — Кто-то налил себе кофе, не допил, ушёл. Или не ушёл. Или это горничная? Серёга, опроси горничную — когда она вошла в дом, всё ли было закрыто, не слышала ли она шагов. А я пока… — Он закашлялся. Кашель был долгим, надрывным, с металлическим призвуком. Николаич достал платок, вытер губы, спрятал платок обратно. — А я пока осмотрю окна.
Он подошёл к окнам. Два больших окна, выходящих на сад. Рамы деревянные, старые, со шпингалетами. Шпингалеты закрыты. На подоконниках — тонкий слой пыли. Пыль нетронутая — никаких следов пальцев, никаких царапин.
— Окна не открывались, — сказал Николаич. — По крайней мере, не этой ночью. Пыль не сдвинута.
— Значит, убийца вышел через дверь, — сказал Серёга. — Но дверь была заперта изнутри. И задвижка закрыта.
— Или убийца всё ещё здесь, — тихо сказал Юнусыч. Он поднял глаза от тела и посмотрел на потолок. — Надо проверить чердак. И подвал.
— Подвал есть, — сказал участковый Шишкин, который всё это время стоял в коридоре и старательно не мешал. — Я посмотрел. Подвал закрыт на ключ, ключ в кармане у покойного. Никто туда не входил.
— А чердак?
— Чердак… — Шишкин замялся. — Я не смотрел. Там люк в коридоре, на верёвке. Я подёргал — закрыто.
— Так, — Николаич потёр переносицу. — Серёга, закончишь здесь — поднимись на чердак. И сними всё, что там есть. Даже если ничего нет.
Он снова сел на стул, достал сигарету, но не закурил — только покрутил в пальцах. Потом открыл протокол и продолжил писать. Каллиграфическим почерком, аккуратно, без единой помарки.
*«В ходе осмотра места происшествия установлено: на письменном столе — три кофейные чашки, две из которых содержат остатки кофе. Третья — чистая. Карманные часы потерпевшего, находившиеся на полу, имеют повреждения, свидетельствующие о падении с высоты. Секундная стрелка остановилась на отметке «12», минутная — на отметке «23». Задвижка входной двери закрыта изнутри, ключ находится в замочной скважине. Признаков взлома не обнаружено. Окна закрыты, пыль на подоконниках не нарушена…»*
Он писал и знал, что это только начало. Самое сложное будет потом — когда придут результаты экспертиз, когда начнутся допросы, когда появятся первые подозреваемые. Тогда дело разрастётся до сотен страниц, каждая из которых будет исписана его каллиграфическим почерком. И в каждой букве, в каждой запятой будет скрыта та самая правда, ради которой он каждое утро заводит свою «Ласточку», каждые полчаса закуривает новую сигарету и каждую ночь не спит, прокручивая в голове детали.
Но сейчас, в шесть утра, в кабинете убитого антиквара, была только тишина, запах крови и три кофейные чашки на столе. И где-то в этой тишине прятался ответ.
Николаич закурил наконец, сделал глубокую затяжку, закашлялся, выругался сквозь кашель и сказал:
— Работаем.
---
Глава 3. Разговор с тишиной
Когда Николаич заканчивал первую страницу протокола, Юнусыч уже перешёл ко второй фазе осмотра тела — той, которую в учебниках называют «детальной», а сам Юнусыч называл «разговором с тишиной». Он не любил слово «труп». Слишком холодное, слишком бездушное. Для него мёртвое тело было не объектом исследования, а последним свидетельством, последним документом, который человек оставляет после себя. И если уметь читать этот документ — не спеша, внимательно, с уважением, — он расскажет всё: как жил, что любил, чего боялся и от чего умер.
— Сергей Николаевич, — сказал Юнусыч, не оборачиваясь, — вы не могли бы пододвинуть торшер? Света маловато. И Серёжа, если закончил с дверью, подойдите сюда, подсветите фонариком. Мне нужно осмотреть затылок под разными углами.
Серёга оторвался от двери — он как раз пытался снять отпечатки с бронзовой ручки, но ручка была чистой, будто её протёрли спиртом, — подошёл, достал криминалистический фонарик с регулируемым пучком света. Фонарик был старым, ещё советским, тяжёлым, но свет давал ровный, холодный, без синевы.
— Держите, Исрапил Юнусович. Только не долго, у него батарейки садятся.
— Долго не надо. — Юнусыч надел очки — не те, что для чтения, а специальные, с увеличением, — и склонился над затылком Градова.
Волосы у покойного были густыми, седыми, с лёгкой желтизной — когда-то, видимо, он был жгучим брюнетом. На затылке, чуть левее центра, зияла рана. Она уже не кровоточила — кровь запеклась, образовав тёмно-бурую корку, которая кое-где отслоилась, обнажая красно-сизую глубину. Края раны были неровными, рваными, с мелкими разрывами кожи.
— Рвано-разможжённая рана, — вслух продиктовал Юнусыч, зная, что Николаич пишет. — Локализация — затылочная область, ближе к левой теменной кости. Форма — неправильно-овальная, размеры примерно шесть на четыре сантиметра. Края неровные, осаднённые. В глубине раны визуализируется вдавленный перелом затылочной кости. Костные отломки смещены внутрь черепной полости.
Он помолчал, пошевелил пинцетом волосы вокруг раны.
— В волосах — мелкие осколки бронзы. Зелёного цвета, характерного для старых бронзовых сплавов. Значит, орудие действительно бронзовое. Предположительно, пресс-папье, которое лежит на полу. Но я возьму образцы на анализ, чтобы подтвердить.
— А что по силе удара? — спросил Николаич, не поднимая головы.
— Удар очень сильный. — Юнусыч покачал головой. — Так бьют не в ссоре, не в состоянии аффекта. Так бьют, когда хотят убить наверняка. Человек, который нанёс этот удар, либо очень силён физически, либо использовал инерцию — замахнулся широко, с разворота корпуса. Или держал пресс-папье двумя руками. Но это маловероятно — для двух рук глобус слишком маленький.
— То есть убийца — мужчина?
— Не обязательно. Женщина с хорошей физической подготовкой тоже может нанести такой удар. Но вероятность мужского пола выше. Хотя… — Юнусыч ещё раз осмотрел рану, — есть одна деталь. Посмотрите сюда, Сергей Николаевич.
Николаич отложил ручку, подошёл. Юнусыч подсветил фонариком край раны, где корка запёкшейся крови была тоньше.
— Видите? С левой стороны раны, примерно в сантиметре от основного повреждения, — линейная ссадина. Длина около сантиметра, ширина — два миллиметра. Края ровные, дно — белесоватое, без крови.
— Ну и что? — спросил Серёга, который тоже заглянул через плечо Юнусыча.
— А то, — терпеливо объяснил Юнусыч, — что эта ссадина — не от удара пресс-папье. Пресс-папье оставляет круглые или овальные повреждения, с осаднёнными краями. А здесь — прямая линия. Похоже на след от ногтя. Или от тонкого металлического предмета. Но скорее ноготь.
— Убийца сначала ударил рукой? — спросил Николаич.
— Не просто ударил. Он придержал голову. Понимаете? Он левой рукой взял Градова за затылок или за шею, прижал — и тогда ноготь или фаланга пальца оставила эту ссадину. А потом правой рукой нанёс удар пресс-папье. То есть убийца действовал хладнокровно, методично. Он не хотел промахнуться. Он хотел убить с одного удара и сделал всё, чтобы голова жертвы не дёрнулась.