Юрий Гунькин – Секундная стрелка. Дело 73 (страница 1)
Юрий Гунькин
Секундная стрелка. Дело 73
Документальный детектив в двенадцати главах
Глава 1. Поворот реки
Городок, о котором пойдёт речь, стоял на берегу реки, прекрасной, как сон, и своенравной, как живое существо. Река делала свой главный поворот на окраине — там, где кончались мостовые, начинались огороды и старые вербы клали ветви прямо в воду, словно пытались удержать течение. Этот поворот был настолько плавным и величавым, что казалось, сама природа задумала именно здесь, на высоком правом берегу, основать город. И город возник — не сразу, не по указу, а вырос, как гриб после тёплого дождя, из рыбацкой деревни, из купеческой пристани, из ремесленных слободок.
К началу двадцать первого века городок стал тихим, даже провинциальным в самом хорошем смысле этого слова. Центральные улицы были вымощены брусчаткой, на которой ещё сохранились следы конских подков. На главной площади стоял собор с зелёным куполом и часами, которые всегда отставали на семь минут — и никто не спешил их переводить. В парке, разбитом ещё при последнем губернаторе, росли липы, под которыми летом играли в домино старики, а осенью гуляли влюблённые пары. Город жил размеренно, почти по-деревенски, но при этом здесь работал краеведческий музей, драматический театр, две библиотеки и даже маленькая консерватория, потому что река притягивала к себе людей тонкой душевной организации — музыкантов, художников, поэтов.
И, разумеется, в таком городе не могло не быть преступлений. Они случались, как и везде: кражи из магазинов, пьяные драки по выходным, изредка — грабежи. Но убийства здесь были редкостью. Настоящие, жестокие, хладнокровные убийства случались раз в пять-семь лет, и каждое становилось событием не только для местных жителей, но и для области, и даже для столичных газет. Потому что в маленьком городе, где все знают всех, убийство — это не просто уголовное дело. Это трещина в самом мироздании.
Именно такое убийство произошло ранней осенью, когда липы ещё не сбросили листву, а река уже начала темнеть, предчувствуя холода.
Дежурный телефон в милиции зазвонил в 5:47 утра. Звонила испуганная женщина, которая назвалась горничной и сквозь всхлипывания сообщила, что её хозяин, Лев Самойлович Градов, известный в городе антиквар и коллекционер, найден мёртвым в своём кабинете. Дверь заперта изнутри. Никто не входил и не выходил. И она не знает, что делать, но чувствует, что это не сердечный приступ, потому что на полу — кровь.
Дежурный, молодой парень, которого только что перевели из патрульной службы, не стал задавать лишних вопросов. Он набрал три номера. Первый — следователю прокуратуры Сергею Николаевичу Боцману. Второй — эксперту-криминалисту Сергею Эдуардовичу Громову. Третий — судебно-медицинскому эксперту Исрапилу Юнусовичу Юсупову.
В городе их называли «золотым составом». Не потому, что они были популярны или любили пыль в глаза пускать. А потому, что за десять лет совместной работы они не оставили без ответа ни одного тяжкого преступления против личности. Убийства, причинение смерти по неосторожности, изнасилования — всё это проходило через их руки, через их протоколы, через их фотографии и вскрытия. И каждый раз, когда дело закрывалось и обвинительное заключение уходило в суд, даже адвокаты пожимали плечами: «Против этой группы не попрёшь. У них каждая улика — как кирпич. И кирпичей много».
Сергей Николаевич Боцман — для всех Николаич — жил на тихой улице, в двухэтажном доме, часто курил на балконе своего первого этажа и для своих соседей был, как и для всего города, просто, Николаич. Когда телефон зазвонил, он уже не спал. Он вообще спал плохо — особенно в последние годы, когда давление начало шалить, а кашель после каждой сигареты становился всё глубже и мучительнее. Он сидел на кухне, пил тёплую воду с лимоном (врач сказала — полезно, но Николаич не верил) и просматривал вчерашние сводки. Услышав голос дежурного, он поставил кружку, взял с вешалки серый пиджак (вечно мятый, вечно с перхотью на воротнике — кошка, будь она неладна) и вышел во двор.
Бордовая «девяносто девятая» стояла под навесом. ВАЗ 21099 — «девяносто девятая», как ласково называли её в народе, — была старше многих стажёров в прокуратуре. Краска на капоте выцвела и местами облупилась, левая фара была чуть мутнее правой, а двигатель при запуске издавал звук, похожий на кашель самого хозяина. Но Николаич любил эту машину. Она ни разу не подвела его в дороге, заводилась в любой мороз и умещала в багажнике всё, что нужно для выезда на место происшествия: чемодан с бланками, фотоаппарат (хотя свой «Зенит» возил Серёга), пару бутылок воды и тужурку на случай дождя. «Ласточка», — говорил Николаич, похлопывая по приборной панели. И «Ласточка» согласно урчала.
Он закурил, не выходя из машины. Сигарета — «Ява» золотая, без фильтра — была его проклятием и его единственным утешением. Врач сказала: «Бросите — кашель пройдёт, давление нормализуется, проживёте ещё лет сто». Николаич тогда кивнул, вышел из кабинета и закурил тут же, в коридоре. Он пробовал бросать — три раза. Держался неделю, потом месяц, потом срывался. Потому что без сигареты он не мог думать. А думать — это была его работа. Не просто работа, а единственное, что он умел по-настоящему хорошо.
Он докурил до половины, затушил о край пепельницы (пустая банка из-под консервированных ананасов — странная привычка, но кто ж осудит), вытер слёзы, выступившие от кашля, и нажал на стартер.
Через семь минут он уже стоял у дома Серёги Громова.
Сергей Эдуардович — Серёга, Серёжа, а иногда, в минуты особой нежности со стороны начальства, «наш юный дар» — снимал квартиру на первом этаже хрущёвки, сразу за автобусной остановкой. Окна его кухни выходили на помойку, но сам он утверждал, что это даже хорошо: никто не заглядывает, можно печь фотографии ночью, не задёргивая шторы. Николаич нажал на клаксон — один короткий, два длинных. Это был их условный сигнал: «Выезд, труп, одевайся».
Серёга выскочил через минуту. На нём были джинсы, чёрная водолазка, лёгкая куртка-косуха, а за спиной — два ремня: на одном висел стандартный криминалистический чемодан (порошки, кисточки, лупы, лески, скотч, пинцеты), на другом — футляр с гитарой. Гитара была старой, советской, «Чешская музыка», с потёртым грифом и лопнувшей декой, которую Серёга склеил сам и гордился этим не меньше, чем своими фотографиями.
— Куда? — спросил он, запрыгивая на заднее сиденье.
— Градов. Антиквар на Набережной. Горничная нашла.
— О-о-о, — протянул Серёга. — Это тот, у которого фарфоровый сервиз Екатерининских времён?
— Не знаю. Я фарфором не интересуюсь. Ты свой «Зенит» взял?
— А как же. — Серёга похлопал по карману куртки, где торчал объектив. — Плёнку новую поставил, «Илфорд» на триста двести. Чёрно-белая, детали лучше видно.
— Цветную бы, — проворчал Николаич, трогаясь с места.
— Цветная врёт. На цветной кровь не отличишь от вина, а следы грязи — от следов масла. Чёрно-белая честнее. И потом, я же не для отчёта снимаю. Я для правды.
Николаич хотел что-то ответить, но закашлялся. Кашель на этот раз был долгим, почти минутным, с хрипами в нижней части груди. Серёга молча протянул ему бутылку воды. Николаич отпил, вытер губы тыльной стороной ладони.
— Бросайте курить, Сергей Николаевич, — сказал Серёга без надежды.
— Брошу. После этого дела. — Николаич взглянул на часы. — Давай-ка за Юнусычем заедем. Он в Сосновке.
Сосновка была микрорайоном на окраине, где селили тех, кто не хотел жить в центре, но и не мог уехать за город. Исрапил Юнусович Юсупов — Юнусыч, как его называли все, включая прокурора области — жил там с женой, тремя взрослыми детьми и внуками, которые приезжали на каникулы и заполняли дом шумом, запахом хинкали и вечными спорами о том, кто сегодня моет посуду. Юнусычу было шестьдесят восемь, но выглядел он на пятьдесят. Он был высоким, поджарым, с седыми висками и чёрными, как антрацит, глазами, которые, казалось, видели всё насквозь — не только кожу и мышцы, но и душу человека.
Когда «девяносто девятая» подъехала к его дому, Юнусыч уже сидел на лавочке с саквояжем в руках. Он был в старом, но чистом коричневом костюме, при галстуке, и даже в такую рань выглядел так, будто собирается не на вскрытие, а на юбилей к любимому профессору.
— Здравствуйте, Исрапил Юнусович, — сказал Николаич, когда Юнусыч сел на переднее сиденье.
— Здравствуйте, Сергей Николаевич. Здравствуй, Серёжа. — Юнусыч поставил саквояж между ног и поправил галстук. — Труп?
— Труп. Антиквар Градов.
— Знаю такого. У него в прошлом году умерла жена. Рак. Он после этого очень сдал, говорили. Хотя внешне держался. Ну что ж, — Юнусыч посмотрел в окно на реку, которая уже начинала серебриться под лучами восходящего солнца, — поговорим с пациентом. На меня ещё никто не жаловался.
Николаич криво улыбнулся и нажал на газ. «Ласточка» взревела и покатила по брусчатке к Набережной, к дому с красным кирпичом, к убийству, которое перевернёт их представление о том, на что способен обычный человек в состоянии ярости.
---
Глава 2. Красный кирпич
Дом Льва Самойловича Градова стоял в глубине липовой аллеи, в самом конце Набережной улицы, там, где асфальт переходил в грунтовку, а грунтовка упиралась в обрыв. Это был двухэтажный особняк конца девятнадцатого века, сложенный из красного кирпича, с чугунным кружевом на крыше и резными наличниками, которые когда-то были выкрашены в белый цвет, а теперь облупились и потемнели от дождей. Дом выглядел старым, но ухоженным — видно было, что хозяин любил его и вкладывал душу (и деньги) в каждую деталь.