Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 9)

Бутылка «Макалана» опустела наполовину. Георгий чувствовал себя удивительно ясно. Это была та опасная стадия опьянения, когда мозг работает как скальпель, отсекая все лишнее – страх, стыд, инстинкт самосохранения, – оставляя только голoе, пульсирующее «Я».

Аркадий же, напротив, размяк. Его лоск, его кашемировое пальто, его успешная улыбка – всё это поплыло, как акварель под дождем. Он сидел, облокотившись на стойку, и его лицо выражало скорбь всего еврейского народа, помноженную на русскую тоску.

– Ты меня не уважаешь, Жора, – бубнил он, крутя в руках бокал. – Ты смотришь на меня как на говно. А ведь я… я, может быть, спасаю культуру.

– Ты не спасаешь культуру, Аркаша, – ответил Георгий, разглядывая лед в своем стакане. – Ты её бальзамируешь. Ты делаешь ей макияж, чтобы она красиво смотрелась в гробу.

– Зато у моего гроба ручки золотые! – взвился Аркадий. – А ты? Ты сидишь в своей норе и гордишься тем, что у тебя нет денег на хлеб. Это не гордость, это инфантилизм. Ты просто боишься выйти на ринг.

– Я не боксер. Я наблюдатель.

– Наблюдатель… – передразнил Аркадий. – Поехали.

– Куда?

– Ко мне. В студию. Я хочу показать тебе тот самый портрет. Жену губернатора. Ты должен это увидеть. Если ты скажешь, что это говно, я… я разрежу его ножом. Клянусь.

Георгий посмотрел на друга. В глазах Аркадия плескалась пьяная решимость. Это был вызов. И еще это был шанс продолжить банкет, потому что в баре становилось душно, а на улице было холодно и бесплатно.

– Поехали, – согласился Георгий. – Но если я скажу, что это говно, ты отдашь мне бутылку с собой.

– Идет. Харон! Сче-е-ет!

Они выползли на улицу. Петербург встретил их ветром, который бил по лицу мокрым полотенцем. Аркадий вызвал такси «Комфорт плюс». Георгий, привыкший передвигаться пешком или на трамваях зайцем, ощутил легкий укол классовой ненависти, когда к поребрику мягко подкатила черная «Камри».

В машине пахло искусственной кожей и ванильным ароматизатором. Водитель, мужчина с лицом убийцы из сериалов НТВ 90-х, молча покосился на них в зеркало заднего вида.

– На Петроградку, шеф! – скомандовал Аркадий, плюхаясь на заднее сиденье. – К дому, где жил Бенуа. Или не Бенуа… Короче, туда, где дорого.

Поездка прошла в философском молчании. Аркадий пытался сфокусировать взгляд на мелькающих огнях города, а Георгий думал о том, что ночной Петербург похож на красивую женщину, которая умирает от передозировки, но всё ещё пытается накрасить губы. Мосты, каналы, дворцы – всё это было великолепным фоном для чьей-то счастливой жизни, но не для его собственной.

Они подъехали к элитному жилому комплексу. Охрана на входе, мрамор в холле, лифт, который ехал так плавно, будто его поднимали ангелы.

Студия Аркадия находилась в мансарде. Когда дверь открылась, Георгий невольно присвистнул.

Это была не мастерская. Это был храм нарциссизма. Огромное пространство, залитое светом модных трековых светильников. Пол из натурального дуба. Кожаные диваны. Барная стойка (еще одна!). И окна. Окна во всю стену, за которыми сиял город, словно россыпь драгоценных камней на черном бархате.

Но главное здесь были картины. Они висели повсюду, стояли у стен, лежали на столах.

Георгий прошел в центр комнаты. Он ожидал увидеть откровенную халтуру, но увидел нечто худшее. Это было мастерство. Технически безупречное, холодное, мертвецкое мастерство.

Вот портрет чиновника в мундире. Каждая пуговица выписана с тщательностью маньяка. Глаза живые, влажные, но в них – пустота. Вот пейзаж с березками – такой сладкий, что от него сводило зубы. Это было искусство для людей, которые не хотят думать. Искусство, которое идеально подходит к обоям за десять тысяч евро.

– Ну? – спросил Аркадий, снимая пальто и швыряя его на диван. Он подошел к бару и налил еще. – Что скажешь, критик?

Георгий подошел к мольберту, накрытому тканью.

– Это она? Жена губернатора?

– Она. Срывай покровы.

Георгий дернул ткань.

С холста на него смотрела женщина. Она была изображена в образе Екатерины Второй, с орденской лентой через плечо. Но лицо… Лицо было узнаваемым. Узкие губы, хищный нос, тяжелый взгляд. Аркадий не польстил ей. Точнее, он польстил ей технически – убрал морщины, добавил блеска в глазах, – но он не смог скрыть её сути. Это была сытая, жестокая самка, уверенная в своем праве повелевать.

– Ты ненавидишь их, – тихо сказал Георгий.

– Что? – Аркадий замер с бокалом у рта.

– Ты их ненавидишь. Всех, кого рисуешь. Посмотри на неё. Ты нарисовал её в шелках и бриллиантах, но ты сделал так, что она выглядит как… как жаба в короне. Это сатира, Аркаша. Тонкая, едва заметная, но сатира.

Аркадий подошел ближе, вглядываясь в свою работу.

– Ты бредишь. Ей понравилось. Она визжала от восторга. Сказала, что я уловил её «царственную натуру».

– Потому что она дура. А ты – подлец. Талантливый подлец. Ты продаешь им зеркала, которые показывают их красивыми, но если присмотреться… там видно гниль.

Аркадий молчал. Потом он вдруг рассмеялся. Смех был не таким, как в баре. Он был горьким, лающим.

– Сука ты, Жора. Ты видишь то, чего нет. Я просто ремесленник. Я делаю красиво.

– Нет, – Георгий повернулся к другу. – Ты художник. Ты пытаешься убить в себе художника деньгами и комфортом, но он живучий, гад. Он вылезает вот в этих деталях. В злых глазах. В хищных пальцах. Ты мстишь им, Аркаша. Ты мстишь им за то, что они купили тебя.

Аркадий опустился на диван, обхватив голову руками. Бутылка «Макалана», которую он прихватил из бара, стояла на полу.

– Может быть, – глухо сказал он. – Может быть. Но знаешь, в чем разница между нами? Я ненавижу их в комфорте. А ты ненавидишь весь мир в нищете. Кто из нас умнее?

– Тот, кто спит спокойнее.

– Я сплю отлично! – крикнул Аркадий. – У меня ортопедический матрас за двести тысяч! Я пью снотворное и сплю как младенец!

Он вскочил, подбежал к секретеру (антикварному, конечно) и выдвинул ящик.

– Тебе нужны деньги? – он выхватил пачку купюр. Пятитысячные. Красные, хрустящие. – На. Бери. Это не плата за рисунок. Это… это грант. Стипендия имени Аркадия Предателя. Бери!

Он швырнул пачку в Георгия. Купюры разлетелись по комнате, как осенние листья. Одна упала на плечо Георгию, другая спланировала на ботинок.

Это была унизительная сцена. Достоевщина в чистом виде. Пьяный богач кидает деньги в лицо бедному интеллигенту. Георгий должен был бы развернуться и уйти. Гордо хлопнуть дверью.

Но Георгий был пьян. И Георгий был голоден. И у Георгия завтра не было денег даже на метро.

Он стоял и смотрел на деньги. Пять тысяч. Десять. Пятьдесят. Сто. Здесь лежало решение всех его проблем на полгода.

– Я не возьму, – сказал он.

– Возьмешь! – орал Аркадий. – Ты возьмешь, потому что ты хочешь жрать! Потому что тебе нужно купить своей Насте свадебный подарок! Потому что ты человек, а не святой дух!

Аркадий начал ползать по полу, собирая купюры и пытаясь запихнуть их в карман куртки Георгия. Георгий отбивался. Это походило на нелепую драку двух тонущих.

– Отстань! – Георгий оттолкнул друга. Аркадий упал на диван, тяжело дыша.

– Ты гордый идиот, – прохрипел он. – Посмотри на себя. Ты же хочешь эти деньги. Я вижу.

Георгий поправил куртку. В кармане что-то шуршало. Аркадий все-таки успел сунуть туда несколько купюр. Две или три. Пятнадцать тысяч рублей.

Георгий засунул руку в карман. Пальцы коснулись бумаги. Вытащить и бросить обратно? Это было бы красиво. Это было бы в стиле «честного безделья».

Но он вспомнил пустой холодильник. Лимон. Долг за квартиру. И Настю.

Он оставил руку в кармане. Сжал купюры в кулак.

– Я пойду, – сказал он тихо.

Аркадий лежал на диване, раскинув руки, и смотрел в потолок.

– Иди, – сказал он безразлично. – Дверь захлопни. И забери бутылку. Мы спорили. Ты сказал, что портрет – говно. Ты выиграл. Он и правда говно.

Георгий подошел к столику, взял початую бутылку виски. Тяжелую, холодную.

– Спасибо, – сказал он. Это слово обожгло язык сильнее, чем спирт.

– Жора, – окликнул его Аркадий, когда он уже был у двери.

– Что?

– Если Настя не выйдет замуж… Приводи её сюда. Я нарисую её. Бесплатно. Просто так. Она красивая. Живая. Не как эти… жабы.

Георгий не ответил. Он вышел в коридор, слушая, как гулко стучат его шаги по мрамору.