Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 10)

Лифт спустил его вниз. Консьерж, увидев выходящего гостя с бутылкой и странным выражением лица, подозрительно прищурился, но промолчал.

Оказавшись на улице, Георгий вдохнул холодный воздух. Ночь была глубокой. Петроградская сторона спала, укрывшись туманом.

Он был один. С бутылкой дорогого виски и пятнадцатью тысячами рублей в кармане, которые жгли бедро, как раскаленные угли. Он взял деньги. Он продал свою гордость за еду и возможность дожить до следующего месяца.

– Долги, – сказал он в темноту. – Теперь у меня новые долги. Перед самим собой.

Георгий побрел к проспекту. Ему нужно было движение. Ему нужно было куда-то деть эту энергию саморазрушения, которая бурлила внутри.

Он открыл бутылку на ходу, сделал глоток. Виски больше не казался вкусным. Он был на вкус как компромисс.

Внезапно зазвонил телефон.

Георгий вздрогнул. Три часа ночи. Кто?

Он достал аппарат. На экране светилось: «Настя».

Она не спала. Она тоже была частью этой ночи.

– Да? – ответил он.

– Ты где? – её голос был тихим, шелестящим. Она тоже была пьяна. Или плакала.

– Я на Петроградке. Гуляю.

– Борис уснул. Он храпит, Жора. Он храпит так, что дрожат стекла. Я сижу на кухне. Смотрю на плитку. Мы выбрали бежевую.

– Поздравляю. Бежевый – цвет стабильности.

– Приезжай.

– К тебе? В квартиру Бориса? Ты с ума сошла?

– Нет. Приезжай к моему дому. Я выйду. Я хочу курить, а Борис не разрешает курить в квартире. Мне нужно… мне нужно увидеть кого-то живого.

– Я не живой, Настя. Я зомби, который только что продал душу за пятнадцать тысяч рублей.

– Плевать. Приезжай. Я жду.

Она повесила трубку.

Георгий посмотрел на телефон. Потом на пустой проспект. Мимо проехало редкое такси.

Он мог бы поехать домой. Лечь спать. Забыть этот день.

Но сюжет романа требовал действия. И его сердце, глупое, пьяное сердце, требовало того же.

Он поднял руку. Такси затормозило.

– На Васильевский, – сказал Георгий, садясь в машину. – И быстрее. Там человек умирает от скуки.

Машина рванула с места. Георгий откинулся на сиденье, сжимая в одной руке бутылку, а в другой – деньги Аркадия.

Третья глава подходила к концу. Он спускался в преисподнюю, и самое страшное было то, что ему это начинало нравиться. В аду хотя бы была компания.

За окном мелькали огни мостов. Разведены. Черт. Придется ехать в объезд, через вантовый. Это будет долгая дорога. Долгая ночь.

Георгий закрыл глаза. Перед ним стояло лицо жены губернатора с глазами жабы. И лицо Насти с глазами Медузы.

– Натюрморт с пустыми бутылками, – прошептал он.

Такси неслось по набережной. Впереди была Нева, черная и холодная, как будущее.

Такси летело сквозь ночь, разрезая лужи, как катер – волны. Водитель, молчаливый мужчина с затылком, похожим на каменную кладку, слушал «Дорожное радио». Песня про «родной завод» и «любимую проходную» звучала как изощренная пытка для человека, который только что продал свои принципы за пятнадцать тысяч рублей.

Счетчик таксометра тикал, пожирая деньги Аркадия. Георгий смотрел на цифры с мрачным удовлетворением. Легко пришли – легко ушли. Это была не трата, а санитарная обработка капитала.

Из-за разведенных мостов пришлось делать огромный крюк через Вантовый мост. Город за окном сменился: вместо имперского величия центра потянулись промышленные зоны, спальные районы с их бесконечными рядами окон-сот, заправки, светящиеся в ночи как космические станции.

Георгий прижимал к себе бутылку «Макалана», словно это была урна с прахом его надежд.

На Васильевский остров они въехали, когда стрелки часов перевалили за четыре утра. Район новостроек на намывных территориях выглядел инопланетно. Огромные, подавляющие человеческую психику высотки стояли на берегу залива, продуваемые всеми ветрами Балтики. Здесь не было истории, не было души, здесь был только бетон, стекло и ипотека на тридцать лет.

– Приехали, – буркнул водитель, тормозя у шлагбаума жилого комплекса «Морской фасад». – Дальше не пустят. Элитная зона.

Георгий расплатился. Он отдал тысячу рублей, не требуя сдачи. Жест, достойный пьяного аристократа.

Выбравшись из машины, он тут же пожалел, что не надел шарф. Ветер здесь был не просто сильным – он был одушевленным и злым. Он пытался сорвать с Георгия куртку, залезть под свитер и выморозить остатки алкогольного тепла.

Георгий набрал Настю.

– Я у шлагбаума. Тут ветер сдувает чаек задом наперед. Выходи.

– Иду, – ответила она шепотом.

Он ждал её минут десять, прячась за будкой охранника. Охранник, сонный мужик в форме, напоминающей спецназ, смотрел на Георгия с подозрением, но выходить на холод не спешил.

Наконец, она появилась.

Настя вышла из подъезда, кутаясь в объемный пуховик, наброшенный прямо на шелковую пижаму. На ногах у неё были угги. Этот нелепый наряд – пижама, угги и пуховик за сто тысяч – делал её похожей на беженку из гламурного концлагеря.

Она подошла к нему, и Георгий увидел, что она действительно плакала. Тушь размазалась, глаза покраснели. Но даже такой – заплаканной, растрепанной, беззащитной – она была красивее всех женщин, которых рисовал Аркадий. Потому что она была настоящей.

– Ты приехал, – сказала она, шмыгнув носом.

– Я же сказал, что я зомби. У зомби нет воли, они идут на зов.

Настя посмотрела на бутылку в его руке.

– Это что?

– Это трофей. Виски, который стоит как моя почка. Будешь?

– Буду. У тебя есть стаканы?

– У меня есть горлышко. Мы же не на приеме у королевы.

Они отошли подальше от будки охранника, в сторону детской площадки. Это было сюрреалистичное место: яркие пластиковые горки, качели и песочницы на фоне свинцово-черного неба и огромных, давящих домов.

Они сели на качели. Две взрослые фигуры в ночи. Георгий отвинтил крышку и протянул бутылку Насте.

Она сделала большой глоток, закашлялась, но бутылку не вернула. Сделала второй.

– Боже, – выдохнула она, выпуская облачко пара. – Как же это хорошо. И как же это ужасно.

– Что именно? Виски или наша жизнь?

– Всё. Жора, я не могу спать. Я закрываю глаза и вижу плитку. Бежевую плитку 20 на 20 сантиметров. Она покрывает меня целиком, замуровывает, как в склепе. А Борис… он хороший. Он правда хороший. Он принес мне чай с ромашкой перед сном. Он поцеловал меня в лоб. Он заботится обо мне. А я лежу и думаю: «Господи, пусть он исчезнет». Я чудовище?

Георгий забрал бутылку. Жидкость обожгла горло, возвращая ясность мысли.

– Ты не чудовище, Настя. Ты просто наркоманка. Ты подсела на адреналин, на драму, на эмоциональные качели. Борис предлагает тебе санаторий. Режим, диета, процедуры. А ты хочешь рейв в заброшенном заводе. Ломка неизбежна.

– И что мне делать? – она повернулась к нему. Качели скрипнули. Жалобно, протяжно.

– Лечиться, – жестко сказал Георгий. – Санаторий – это не так уж плохо. Там кормят три раза в день. Там тепло. Там никто не пропивает последние деньги.

– А ты? – тихо спросила она. – Ты будешь меня навещать в моем санатории?