Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 11)

Георгий усмехнулся. Он сунул руку в карман и нащупал смятые купюры. Деньги Аркадия. Деньги предательства.

– Нет, Настя. В санаторий со своим алкоголем и своими безумцами нельзя. Карантин.

Настя молчала. Она раскачивалась на качелях, едва касаясь ногами резинового покрытия. Вперед-назад. Вперед-назад. Маятник её нерешительности.

– Знаешь, – сказала она вдруг, глядя на темные окна своей квартиры где-то на десятом этаже. – Я сегодня смотрела на кольцо. Оно красивое. Но оно холодное. А твои руки… они всегда теплые. Даже когда грязные от краски.

– Это потому что у меня воспалительный процесс в организме. Хроническая лихорадка творчества.

– Дурак, – она улыбнулась. – Жора, поцелуй меня.

Георгий замер. Это было то, чего он хотел и боялся одновременно. Поцеловать её сейчас – значит перечеркнуть всё, что он решил в баре. Значит снова дать ей надежду, которой нет. Значит снова затянуть её в свое болото.

– Нет, – сказал он.

– Почему?

– Потому что у тебя изо рта пахнет ромашковым чаем Бориса. А у меня – дешёвой водкой и грехопадением. Это несовместимые вкусы.

Настя резко остановила качели. Она встала, подошла к нему вплотную. В её глазах плескалась злость.

– Ты специально делаешь мне больно? Ты хочешь, чтобы я умоляла?

– Я хочу, чтобы ты ушла домой, Настя. К Борису. К плитке. К будущим детям. Я хочу, чтобы ты перестала мучить нас обоих.

Он лгал. Каждой клеткой своего тела он хотел схватить её, утащить в это такси, увезти в свою берлогу и запереть дверь на все замки. Но в кармане лежали пятнадцать тысяч рублей – цена его унижения. Если он заберет её сейчас, на что они будут жить? На эти деньги? Купят счастье на подачку Аркадия? Это было бы слишком пошло даже для него.

– Ты трус, – повторила она свой дневной приговор. Но теперь в голосе не было презрения, только усталость. – Ты просто не хочешь брать ответственность. Тебе проще быть несчастным поэтом, чем счастливым мужчиной.

– Возможно. У несчастных поэтов тиражи выше.

Настя выхватила у него бутылку. Сделала еще один огромный глоток, словно пытаясь напиться впрок, на всю оставшуюся жизнь с Борисом.

– Забирай, – она сунула бутылку ему в руки. – Допивай сам. В своем гордом одиночестве.

Она развернулась и пошла к подъезду. Её фигура в объемном пуховике выглядела маленькой и хрупкой на фоне гигантского дома. Ветер трепал её волосы.

Георгий смотрел ей вслед. Он ждал, что она обернется. Закон жанра требовал, чтобы она обернулась.

Но она не обернулась. Дверь подъезда пискнула магнитным замком и поглотила её.

Георгий остался один на детской площадке. С бутылкой и деньгами.

Внезапно его накрыла волна ярости. Бессмысленной, белой ярости на самого себя, на этот город, на эти проклятые качели.

Он вскочил и со всей силы пнул пластиковую горку. Горка отозвалась глухим, обиженным звуком.

– Сука! – заорал Георгий в небо. – Какая же это всё дешевая пьеса!

Он достал из кармана деньги. Пятнадцать тысяч. Красные бумажки.

В нескольких метрах от него стояла урна. Обычная бетонная урна с логотипом управляющей компании.

Георгий подошел к ней. Рука с деньгами зависла над мусором.

«Выброси их, – шептал голос внутри. – Будь героем. Докажи, что ты выше этого».

Георгий стоял, шатаясь на ветру. Пять секунд. Десять.

Потом он медленно, аккуратно убрал деньги обратно в карман.

– Не сегодня, – прохрипел он. – Героизм отменяется по техническим причинам. Жрать хочется.

Он сел обратно на качели. Отпил из бутылки. Виски закончился. Остались только капли на дне.

Нужно было выбираться отсюда. Наступало утро. Самое страшное время суток для тех, кто не спал. Небо на востоке, над заливом, начало сереть, приобретая цвет грязной больничной простыни.

Георгий встал и побрел к выходу из комплекса. Охранник в будке уже спал, уронив голову на грудь.

Выйдя за шлагбаум, Георгий понял, что денег на такси тратить больше не будет. Хватит барства. Он пойдет пешком. До метро «Приморская» километра три. Прогулка полезна для здоровья. И для проветривания мозгов.

Он шел по пустынным улицам намыва. Ветер дул в спину, подгоняя его, как бродягу.

В голове начало складываться название для следующей главы. И для следующей картины. Он представил себе холст, полностью закрашенный бежевым цветом. А в центре – маленькая, черная, рваная дыра.

– Это будет портрет нашей любви, – сказал он вслух. – «Бежевая бездна».

Ноги гудели. Голова начинала болеть – предвестник того самого «похмелья совести», которое он обещал Аркадию. Но внутри, где-то очень глубоко, появилось странное чувство покоя.

Он достиг дна. Он взял деньги у врага. Он оттолкнул женщину, которую любил. Он остался один в пустом городе. Падать больше было некуда.

А значит, дальше движение могло быть только вверх. Или по горизонтали. Что тоже, в принципе, неплохо.

У входа в метро уже собирались первые люди. Ранние пташки. Работяги, едущие на смену, бабушки с тележками. Они смотрели на Георгия – лохматого, с пустой бутылкой в руке, с безумным блеском в глазах – и расступались. Он был для них прокаженным. Или пророком. В Петербурге грань между этими понятиями всегда была стерта.

Георгий швырнул бутылку в урну у входа в метро. Она звякнула, разбиваясь. Звук разбитого стекла поставил точку.

Он вошел в вестибюль, купил жетон (на деньги Аркадия, конечно) и шагнул на эскалатор.

Эскалатор полз вниз с обреченностью гусеницы, понимающей, что бабочкой ей не стать. Георгий стоял, прислонившись к движущемуся поручню, и чувствовал, как резина липнет к ладони. Вокруг него плыли вверх люди. Те самые ранние пташки, которые уже проснулись, помылись, позавтракали и ехали строить светлое капиталистическое будущее. Их лица были гладкими, свежими и невыносимо скучными. Они смотрели на Георгия – помятого, с запахом вчерашнего виски и сегодняшнего отчаяния – как на ошибку в программном коде реальности.

Внизу, на платформе, гулял сквозняк. Поезд вылетел из туннеля с воем, от которого у Георгия заныли зубы. Двери разверзлись, впуская его в нутро механического червя.

Он рухнул на сиденье в углу вагона. Напротив сидела бабушка в вязаном берете, обнимающая сумку-тележку. Она перекрестилась, глядя на Георгия.

– Бог в помощь, сынок, – прошамкала она.

– Бог в отпуске, мать, – пробормотал Георгий, закрывая глаза. – У него творческий кризис. Он создал этот мир в понедельник, и с тех пор пытается исправить баги, но только плодит новые.

Бабушка отодвинулась.

Под стук колес Георгия начало укачивать. В голове крутилась карусель образов: лицо Аркадия, швыряющего деньги; лицо Насти на качелях; бежевая плитка; улыбающийся огурец. Все это смешивалось в серую кашу.

Пятнадцать тысяч в кармане грели бедро, но холодили душу. Это был парадокс. Деньги должны давать свободу, но эти деньги ощущались как кандалы. Он взял их. Он не выбросил их в урну. Значит, он признал свое поражение. Он признал, что кушать хочется сильнее, чем быть гордым.

«Ну и пусть, – подумал он, проваливаясь в полудрему. – Гордостью сыт не будешь. Ван Гог брал деньги у брата. Достоевский занимал у всех подряд. Я в хорошей компании».

Он вышел на «Гостином дворе» и пересел на ветку, ведущую домой. Путь занял еще полчаса. Когда он наконец выбрался на поверхность в своем районе, город уже окончательно проснулся.

Светало. Но это был не тот романтический рассвет, который рисуют на открытках. Это был петербургский рассвет: небо цвета мокрого асфальта, морось, висящая в воздухе, и ощущение, что солнце сегодня решило взять больничный.

Георгий брел к дому. Его мутило. Ноги казались ватными. Ему срочно нужно было купить «лекарство».

Он зашел в круглосуточный магазин у дома – «Продукты 24», где продавщица Люся знала его в лицо и по степени помятости безошибочно определяла платежеспособность.

– О, художник, – зевнула Люся, поправляя на груди бейдж, который висел вверх ногами. – Живой. А я думала, тебя в музее сдали в архив.

– Не дождешься, Люся. Я вечен, как пирамиды. Дай мне…

Он запнулся. Обычно он брал «Самый дешевый портвейн» или «Пиво по акции». Но сегодня в кармане шуршали красные бумажки.

– Дай мне бутылку «Киндзмараули». Настоящего. И батон. И… – он посмотрел на витрину с консервами. – И банку оливок. С анчоусом.

Глаза Люси округлились.

– Ты банк ограбил? Или картину продал?

– Продал душу, Люся. По дешевке. Сдачу оставь себе, купи шоколадку.