Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 12)

Он расплатился пятитысячной купюрой. Люся проверяла ее на свет, терла пальцами и даже понюхала, прежде чем пробить чек.

Выйдя из магазина с пакетом, Георгий почувствовал себя чуть увереннее. У него была еда. У него было вино. У него был ключ от квартиры. Жизнь, несмотря на все её старания его добить, продолжалась.

Подъезд встретил его привычным запахом кошек и сырости. Лифта в доме не было, и подъем на пятый этаж стал восхождением на Эверест. На третьем этаже он остановился передохнуть, прижавшись лбом к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле.

– Спорт – это жизнь, – прохрипел он. – А алкоголизм – это марафон.

На площадке пятого этажа было тихо. Дверь дяди Вити была закрыта, но из-за нее доносился богатырский храп. Витя спал сном праведника, которому не нужно выбирать плитку.

Георгий открыл свою дверь. Замок заело, пришлось пошевелить ключом. Наконец, дверь поддалась.

Он вошел в студию.

Здесь ничего не изменилось за сутки. Тот же запах скипидара. Тот же бардак. Тот же холод. На столе все так же стояла банка с огурцами (теперь уже пустая) и засохший лимон.

Но изменился он сам.

Георгий прошел в комнату, не разуваясь. Поставил пакет на стол. Достал вино. Штопора не было (он сломался неделю назад), поэтому он просто протолкнул пробку внутрь ручкой кисти.

Налил вино в грязную кружку. Выпил. Терпкий вкус винограда немного притупил тошноту.

Он подошел к мольберту. «Летающий огурец» смотрел на него с немым укором. Красное окошко, которое он нарисовал вчера, казалось теперь кровоточащей раной.

Георгий достал из кармана оставшиеся деньги. Десять тысяч с копейками. Скомкал их и сунул в пустую банку из-под растворителя.

– Вот твой фонд, Георгий, – сказал он громко. – Фонд поддержки штанов.

Он огляделся. Взгляд упал на угол, где валялись обрывки бумаги – его неудачные наброски. Среди них белел чистый, нетронутый холст, который он берег для «великого замысла».

Он подошел, взял этот холст и поставил на мольберт, закрыв им огурец.

Белый прямоугольник. Пустота. Тишина. Возможность.

– Часть первая окончена, – произнес Георгий, обращаясь к пустоте. – Натюрморт с пустыми бутылками написан. Бутылки выпиты. Огурцы съедены. Герой выжил, но потерял лицо.

Он упал в вольтеровское кресло. Пружина привычно уколола его в бок, но он даже не поморщился.

За окном окончательно рассвело. Серый, безнадежный свет заливал студию, делая пыль видимой. Георгий смотрел на чистый холст и понимал, что прямо сейчас он не может написать на нем ничего. Ни линии, ни пятна. Внутри было так же пусто и бело.

Но это была честная пустота.

Он закрыл глаза. Через минуту он спал, уронив голову на грудь. Во сне он видел Настю. Она стояла на фоне бежевой стены и держала в руках банку с белой краской. Она улыбалась и закрашивала этой краской весь мир – Аркадия, Бориса, губернатора, дядю Витю. Оставался только белый цвет. Цвет чистого листа.

Сон был спасением. Сон был переходом.

Часть II: Этюды в серых тонах

**Глава 4. Синдром отмены надежды

Пробуждение напоминало эксгумацию. Георгию казалось, что его тело выкапывают из тяжелой, сырой земли, причем делают это неумело, задевая лопатой нервные окончания.

Он открыл глаза и тут же пожалел об этом. Дневной свет, пробивавшийся сквозь грязное окно, был не просто ярким – он был агрессивным. Он бил по сетчатке с садистским удовольствием. В голове, где-то в районе мозжечка, сидел маленький злобный гном и бил молоточком по наковальне.Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Георгий застонал и перевернулся на бок. Пружина дивана привычно впилась в ребро. Это было даже хорошо – физическая боль отвлекала от моральной.

Во рту был вкус, который можно было бы описать как «смерть эскадрона гусар вместе с лошадьми». Хотелось воды. Хотелось умереть. Но больше всего хотелось вернуть вчерашний вечер и переписать сценарий.

Он сел, свесив ноги. Пол качнулся, как палуба корабля в шторм.

На столе, среди хаоса из тюбиков, кистей и пустой бутылки «Киндзмараули», возвышалась банка из-под растворителя. В ней, как экзотические цветы в вазе, торчали скомканные красные купюры. Деньги Аркадия. Десять тысяч с копейками. Остальное ушло на такси, виски и ночной банкет в одиночку.

Георгий смотрел на деньги с ненавистью. Они были материальным доказательством его падения. Но они же были и спасательным кругом. Парадокс выживания: чтобы не утонуть, иногда нужно ухватиться за кусок дерьма, который плавает на поверхности.

– Доброе утро, Иуда, – прохрипел он своему отражению в темном экране выключенного телевизора.

Нужно было вставать. Синдром отмены надежды – это медицинский факт. Вчера, пьяный и злой, он чувствовал себя героем трагедии. Сегодня, трезвый и больной, он чувствовал себя просто статистом в плохой комедии. Адреналин ушел, оставив после себя пустоту и стыд.

Георгий поплелся на кухню. Выпил воды прямо из-под крана. Вода пахла хлоркой и старыми трубами, но казалась амброзией.

Он съел остатки оливок из банки. Это был завтрак аристократа в изгнании.

Телефон молчал. Настя не звонила. И не позвонит. Теперь между ними стояла не только бежевая плитка, но и его вчерашнее «уходи». Он сам захлопнул эту дверь, и теперь сквозняк дул только с его стороны.

Чтобы не сойти с ума от тишины, нужно было действовать. Причем действовать тупо, механически и, желательно, с претензией на общественную значимость.

– Выставка, – сказал Георгий вслух.

Идея пришла еще неделю назад, но тогда она казалась несбыточной мечтой. Теперь, с деньгами в банке, она обрела плоть. Десяти тысяч не хватит на Лувр, но хватит на аренду какого-нибудь угла в районном Доме Культуры и на дешевое вино для открытия.

Это будет его ответ Чемберлену. Ответ Аркадию. Ответ Насте. «Вы думали, я сдохну? А я творю. Я выставляюсь. Я существую».

Георгий заставил себя принять душ. Вода то становилась ледяной, то обжигала кипятком – колонка жила своей жизнью, презирая стабильность температурного режима. Вытеревшись полотенцем, которое помнило еще Олимпиаду-80, он начал собираться.

Он нашел папку с фотографиями своих работ (сделанными на старую «мыльницу», но все же). Нашел папку с рисунками. Надел свой «парадный» пиджак – вельветовый, потертый на локтях, делающий его похожим на спившегося профессора географии.

– В бой, – скомандовал он себе.

Районный Дом Культуры «Заря» находился в трех кварталах от его дома. Это было монументальное здание сталинской постройки, с колоннами, облупившейся штукатуркой и гипсовыми пионерами у входа, у одного из которых вандалы отбили горн, заменив его пустой банкой из-под энергетика.

Внутри пахло пылью, половой мастикой и старой бумагой. Этот запах был машиной времени – он мгновенно переносил в детство, в кружки макраме и хорового пения, куда Георгия безуспешно пыталась водить мама.

В вестибюле сидела вахтерша – необъятная женщина в шерстяной кофте, вязавшая бесконечный носок.

– Куда? – спросила она, не поднимая головы.

– К заведующей выставочным залом. По вопросу высокого искусства.

– Второй этаж, кабинет 204. Бахилы надень.

– У меня нет бахил.

– Пять рублей.

Георгий полез в карман, выудил монету. Вот она, первая инвестиция в культуру. Пять рублей за право не топтать казенный мрамор.

Он поднялся по широкой лестнице. Коридоры были пустынны и гулки. Стены были выкрашены в тот самый тоскливый зеленый цвет, который, кажется, закупался государством в промышленных масштабах для всех больниц, школ и тюрем страны.

На двери кабинета 204 висела табличка: «Заведующая сектором культурно-массовой работы Прыщанская Элеонора Витальевна».

Фамилия не предвещала ничего хорошего.

Георгий постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

Кабинет был маленьким, заставленным шкафами с папками. На подоконнике умирали герани. За столом сидела женщина неопределенного возраста, с высокой прической, укрепленной тонной лака, и в очках на цепочке. Она что-то яростно печатала на клавиатуре, нажимая на клавиши одним пальцем, как дятел.

– Здравствуйте, – сказал Георгий, прижимая папку к груди. – Я к вам по делу.

Элеонора Витальевна перестала печатать и посмотрела на него поверх очков. Взгляд у неё был такой, каким смотрят на таракана, который вдруг заговорил на французском.

– У нас обед через пятнадцать минут, – сообщила она. – По какому вопросу?

– Я художник. Георгий… Георгий Бельведерский.

– И что? – Элеонора Витальевна не впечатлилась. – У нас тут хор ветеранов репетирует, нам не до художников.

– Я хочу организовать выставку. Персональную. «Этюды в серых тонах». О жизни нашего города. О его душе. О боли и надежде.

Чиновница вздохнула, сняла очки и потерла переносицу.