Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 14)

– Что там? – спросил Витя. – Любовное письмо?

– Нет. Напоминание о том, что я все еще часть финансовой системы.

Он отложил телефон.

Вечер перетек в ночь. Они с Витей допили вино, поговорили о судьбах русской интеллигенции, обсудили цены на сахар. Потом Витя ушел, забрав справочник.

Георгий остался один.

Он подошел к окну. Город спал. Где-то там, в одной из тысяч квартир, спала Настя. Рядом с Борисом. Возможно, ей снилась бежевая плитка. А может быть, ей снился он, Георгий, с огурцом в руке.

Он подошел к холсту.

Взял уголь.

И написал в центре белого поля одно слово. Крупно, размашисто.

«ЖДАТЬ».

Потом подумал и зачеркнул.

И написал ниже:«ЖИТЬ».

Это было труднее. Ждать он умел. А жить ему только предстояло научиться. Без Насти. Без иллюзий. В серых тонах.

Он погасил свет.

Следующее утро началось не с похмелья, а с деловитости. Это было новое, забытое чувство. Деньги, лежащие в банке из-под растворителя, жгли не только карман, но и совесть, требуя немедленной конвертации во что-то вещественное. Пропить их было бы слишком просто. Потратить на выставку – слишком глупо. Оставался третий путь: инвестиции в средства производства.

Георгий решил пойти в художественный магазин.

На улице ноябрь окончательно вступил в свои права. Ветер срывал последние листья с чахлых тополей, швыряя их в лица прохожих как мокрые, гнилые письма без адресата. Георгий поднял воротник пиджака. Ему было холодно, но внутри горел маленький огонек решимости.

Магазин «Черная речка» был Меккой для питерских художников. Здесь пахло так, как должен пахнуть рай: льняным маслом, свежим деревом подрамников, дорогой бумагой и химической резкостью акрила.

Георгий вошел внутрь и глубоко вдохнул. Этот запах действовал на него лучше любого алкоголя. Он обещал, что мир можно переделать, перекрасить, исправить. Если у тебя есть тюбик с белилами, ты можешь замазать любую грязь. Теоретически.

В магазине было тихо. За прилавком стояла девушка с пирсингом в носу и волосами цвета «марсианский закат». Она лениво листала ленту в телефоне.

Георгий подошел к стеллажам с красками.

«Мастер-класс». «Ладога». «Old Holland». Тюбики лежали рядами, сверкая цветными полосками. Георгий чувствовал себя ребенком в кондитерской, у которого вдруг появились деньги на все пирожные сразу.

Он начал набирать корзину.

Умбра натуральная – цвет петербургской земли.

Кобальт синий – цвет неба, которое он видел только в Крыму.

Кадмий красный – цвет помады Насти.

Охра светлая – цвет надежды, которая выцвела на солнце.

И, конечно, серый. Много серого.

Он взял «Серую Пейна». Это был сложный, благородный цвет, смесь черного и синего, цвет холодного моря и зимних сумерек. Он взял тюбик побольше.

Потом он подошел к кистям. Его старые кисти напоминали веники, которыми мели плац. Ему нужны были новые. Колонок. Синтетика. Плоские, круглые. Он выбирал их долго, проверяя пальцем упругость ворса. Это был интимный процесс, почти как выбор любовницы. Кисть должна стать продолжением руки, продолжением мысли.

В корзину полетели разбавитель, лак (чтобы покрыть шедевр, которого еще нет) и рулон грунтованного холста.

На кассе девушка с пирсингом окинула его гору покупок профессиональным взглядом.

– Готовитесь к пленэру? – спросила она без интереса. – В такую погоду?

– Готовлюсь к осаде, – ответил Георгий. – Буду рисовать вид из окна, пока не кончится зима.

– С вас восемь тысяч четыреста рублей.

Георгий отсчитал деньги. Красные и синие купюры перекочевали в кассу. У него осталось полторы тысячи. На еду и сигареты.

Выходя из магазина с тяжелым пакетом, он почувствовал странную легкость. Денег Аркадия больше не было. Они превратились в краски. Он отмыл их. Теперь это были честные материалы. Если он нарисует ими дерьмо, это будет его личное, честное дерьмо, а не заказная халтура.

Вернувшись в студию, он первым делом натянул новый холст на старый подрамник. Ткань натянулась туго, как барабан. Георгий щелкнул по ней пальцем. Звук был глухим и многообещающим.

Он выдавил краски на палитру. Запах масла наполнил комнату, вытесняя затхлый дух одиночества.

Что писать?

За окном был двор-колодец. Стена напротив, желтая, облупленная, с черными потеками водосточных труб. Окно соседей, где горел тусклый свет. Кусок серого неба.

Этюды в серых тонах.

Он начал смешивать краски. Белила, сажа газовая, немного охры, капля синего. Получился тот самый оттенок, которым был окрашен сегодняшний день.

Он коснулся холста кистью.

Первый мазок. Второй.

Он не пытался приукрасить действительность. Он не рисовал летающие огурцы. Он рисовал трещину на стене напротив. Он рисовал ржавую решетку на окне первого этажа. Он рисовал мокрый асфальт, в котором отражалась серость неба.

Это было скучно. Это было невыносимо скучно. Рука просила яркости, просила экспрессии. Хотелось плеснуть красным, разорвать эту тоску. Но он запретил себе.

– Честность, Жора, – бормотал он, щурясь на натуру. – Только честность. Если жизнь серая, рисуй серым. Найди в этом красоту. Найди оттенки.

И он искал. Оказалось, что у серого тысячи оттенков. Есть серый теплый, как шерсть кота. Есть серый холодный, как лезвие ножа. Есть серый прозрачный, как слеза. Есть серый плотный, как бетон.

Он работал три часа, не отрываясь. Забыл про обед. Забыл про то, что у него болит спина.

Когда свет начал меркнуть, он отложил кисть и отошел назад.

На холсте был его двор. Узнаваемый до боли. Но в этом изображении было что-то еще. Какая-то тихая, щемящая музыка. Казалось, что если прислушаться, можно услышать шум дождя и звук далекого трамвая.

Это не был шедевр, который купят за миллионы. Это не была картина для салона жены губернатора. Но это былаживопись. Настоящая.

– Ну вот, – сказал он. – Первый этюд готов.

В дверь позвонили.

Георгий вздрогнул. Он никого не ждал. Дядя Витя обычно заходил вечером, а сейчас было только четыре.

Он пошел открывать, вытирая руки тряпкой.

На пороге стояла хозяйка квартиры, Валентина Петровна. Маленькая, сухонькая женщина с глазами-рентгенами, которая видела сквозь стены, сколько у жильцов денег и совести.

– Здравствуй, Георгий, – сказала она ледяным тоном. – Пятнадцатое число.

– Здравствуйте, Валентина Петровна. Я помню.

– Помнишь – это хорошо. А деньги где? Ты за прошлый месяц половину не отдал. И за этот срок подошел.

Георгий посмотрел на свои руки, перепачканные краской. У него осталось полторы тысячи. Долг составлял двадцать.

– Валентина Петровна, – начал он, включая всё свое обаяние, которое, правда, изрядно поистрепалось. – У меня временные трудности. Инвестиционный период. Я закупил материалы. Готовлюсь к выставке. Как только продам первую работу…

– Слышала я про твои выставки, – перебила она, проходя в прихожую и принюхиваясь. – Огурцами пахнет. И краской. Ты мне зубы не заговаривай. Мне внука в институт собирать надо. Если до понедельника не будет денег, выселю. Вместе с твоими мазилками.

Она говорила спокойно, без крика. И от этого было страшнее. Она не угрожала, она информировала.