Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 15)
– До понедельника? – переспросил Георгий. Сегодня была среда.
– До понедельника. И не надейся, что я забуду. Я, в отличие от тебя, не пью.
Она развернулась и ушла, стуча каблучками.
Георгий закрыл дверь. Сполз по ней спиной на пол.
Эйфория от творчества улетучилась мгновенно. Реальность вернулась и ударила под дых. Понедельник. Пять дней. Где взять двадцать тысяч за пять дней?
Нарисовать деньги? Это уголовно наказуемо, да и талант нужен другой – графический.
Продать почку? Долго.
Позвонить родителям? Стыдно. Отцу недавно сделали операцию, у них каждый рубль на счету.
Позвонить Аркадию? После того, как он взял у него пятнадцать тысяч и тут же их потратил? Нет, это невозможно. Даже у падения есть дно, о которое можно разбиться.
Оставался один вариант. Самый неприятный. Самый унизительный.
«Халтура».
Не искусство, а ремесло. Рисовать шаржи на улице? Холодно. Расписывать матрешки для туристов? Нет навыка.
Он вспомнил визитку, которую ему дал месяц назад какой-то мутный тип в баре. «Ритуальные услуги. Гравировка на камне. Портреты по фото».
Георгий тогда посмеялся и сунул визитку в карман джинсов. Джинсы валялись в углу.
Он нашел их. Порылся в карманах. Визитка была там, мятая, с пятном от кофе.
Георгий посмотрел на свой свежий этюд. На тонкие оттенки серого.
– От серого двора до серого гранита один шаг, – сказал он.
Он набрал номер.
– Алло, – ответил грубый мужской голос. – Могильщиков слушает.
– Здравствуйте. Я по поводу работы. Художник.
– А, мазила. Пил?
– Нет.
– Руки трясутся?
– Только от вдохновения.
– Приходи завтра к восьми утра на кладбище. Северное.
– Второй цех, спросить Михалыча, – буркнул голос в трубке и отключился.
Георгий посмотрел на погасший экран. Завтра к восьми. На кладбище.
Это звучало как приговор, но в то же время в этом была какая-то мрачная логика. Если искусство умерло, то художнику самое место среди могил. К тому же, работа гравером – это, по сути, вечность. Его картины на холсте могут сгнить, порваться или оказаться на помойке, когда хозяйка его выселит. А портрет на граните простоит сто лет. Тщеславие нашло лазейку даже здесь.
Остаток вечера Георгий провел в сборах. Он нашел старый свитер, который не жалко было испачкать, и плотные штаны. Собрал в рюкзак бутерброды (батон с сыром, купленным на сдачу) и термос с чаем. Он чувствовал себя солдатом, который собирается на фронт, где врагом будет не армия противника, а камень.
Спал он плохо. Ему снилось, что он высекает на скале профиль Элеоноры Витальевны, но скала кричит и просит не делать ей такую прическу.
Будильник прозвенел в шесть утра. За окном была чернильная тьма. Город еще не проснулся, он только ворочался в постели, скрипя трамваями.
Георгий вышел из дома. Холод пробирал до костей. До Северного кладбища нужно было ехать на метро, а потом на автобусе.
В подземке в этот час ехал особый контингент. Люди с серыми лицами, в темной одежде, дремлющие стоя. Рабочий класс. Охрана, заводские, уборщицы. Георгий, со своим рюкзаком и в старой куртке, слился с ними. Он стал мазком на этом полотне утренней безнадеги.
Автобус от станции метро был набит битком. Пахло соляркой и перегаром. За окном медленно светлело, открывая унылые пейзажи промзон и бесконечных заборов.
«Северное кладбище» встретило его карканьем ворон и звуком работающей болгарки, который разносился над рядами крестов. Здесь кипела жизнь. Смерть была бизнесом, и бизнес этот не терпел простоев.
Георгий нашел нужный цех – огромный ангар, крытый профнастилом. Ворота были распахнуты. Изнутри вырывались клубы белесой пыли.
Он вошел внутрь. Грохот здесь стоял такой, что мысли в голове сворачивались в трубочку. Вдоль стен стояли гранитные плиты – черные, полированные, похожие на двери в иное измерение. Мужики в респираторах и робах, покрытых слоем каменной муки, что-то пилили, шлифовали, долбили.
– Кто такой? – к нему подошел коренастый мужик с лицом, которое, казалось, само было вытесано из булыжника. Он снял защитные очки, открыв неожиданно ясные, голубые глаза.
– Я от Могильщикова. Звонил вчера. Художник.
Мужик сплюнул на бетонный пол. Слюна была серой.
– А, Пикассо. Я Михалыч. Идем.
Они прошли вглубь цеха, в отгороженную стеклом каморку, где было чуть тише. Здесь стояли столы, лампы и компьютеры.
– Значит так, – Михалыч сел на край стола. – Работа простая, но требует твердой руки. Тебе дают фото усопшего. Тебе дают камень. Ты переносишь. Сходство должно быть стопроцентным. Если бабка похожа на деда – плита за твой счет. А плита стоит тридцатку. Понял?
– Понял. Техника какая?
– Компьютер делает разметку, гравировальный станок бьет основу. Твоя задача – доработка. Тени, блики, глаза, волосы. Станок бьет плоско, души не дает. А клиенту нужна душа. Чтоб смотрел как живой. Инструмент свой?
– Нет. Я живописец. Кисти, масло.
Михалыч хмыкнул.
– Кисти тут не нужны. Тут нужны спицы и машинка. Ладно, дам казенное на первый раз.
Он порылся в ящике и достал пучок победитовых спиц и вибрационную машинку, похожую на бормашину стоматолога.
– Вон там, в углу, брак стоит. Плита с трещиной. На ней тренируйся. Вот фото.
Он протянул Георгию черно-белую фотографию какого-то мужика в кепке, с хитрым прищуром.
– Это Вася. Он мне денег должен был. Помер год назад. Нарисуй Васю. Если будет похож – возьму. Оплата – две тыщи за портрет. В день реально делать два. Если рука не отвалится.
Две тысячи. Два портрета – четыре. Пять дней – двадцать тысяч. Арифметика сходилась.
Георгий взял фото, инструмент и пошел к бракованной плите.
Он надел респиратор, который дал Михалыч. Мир сузился до куска черного камня.
Сначала было страшно. Камень – не холст. Стереть нельзя. Одно неверное движение – и Вася останется без уха. Навсегда.
Георгий включил лампу. Свет упал на полированную поверхность. Он взял машинку. Она завибрировала в руке, жужжа как рассерженная оса.
Первое касание. Алмазная игла царапнула гранит, оставляя белую точку.
Георгий начал работать.
Спустя час он перестал слышать шум цеха. Он перестал чувствовать холод. Существовал только ритм.
Это было странное чувство. Он привык работать мазками, широкими, пластичными. Здесь же нужно было бить. Выбивать свет из тьмы. В буквальном смысле. Чем сильнее бьешь, тем белее след. Свет – это рана на камне.
Он увлекся. Он забыл, что это «халтура». Он начал видеть в этом Васе характер. Вот морщинка у глаза – значит, любил смеяться. Вот нос с горбинкой – дрался в молодости. Георгий старался передать не просто черты, а эту историю.
Пыль летела в лицо, оседала на ресницах, забивалась под респиратор. Рука затекла от вибрации. Пальцы свело судорогой. Но он не останавливался.
К обеду Вася смотрел с камня. Он был немного грустным, но живым. Казалось, он сейчас подмигнет и попросит закурить.