Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 16)
Георгий выключил машинку. Тишина в голове оглушила.
Подошел Михалыч. Сдул пыль с портрета. Посмотрел на фото, потом на камень.
– Хм, – сказал он.
– Плохо? – спросил Георгий, вытирая потный лоб рукавом. Лицо сразу стало серым от пыли.
– Глаза живые, – сказал Михалыч. – И кепка фактурная. Только ты ему родинку на щеке зря сделал. На фото это муха сидела.
– Я думал, это шарм.
– У Васи шарм был в другом месте. Ладно, сойдет. Рука есть. Художник, говоришь? Ну, видно. Наши-то ремесленники обычно как по трафарету бьют, а ты объем дал.
Михалыч достал из кармана пачку сигарет.
– Куришь?
– Курю.
Они вышли на улицу. Воздух показался сладким после цеховой пыли.
– Беру тебя, – сказал Михалыч, прикуривая от зажигалки с логотипом «Ритуал-Сервис». – Испытательный срок прошел. За Васю не заплачу, это тест был, но дам заказ. Вон там, – он махнул рукой в сторону готовых памятников, – семья цыганская. Барон помер. Хотят портрет во весь рост, с конем и золотой цепью. Справишься?
– С конем? – Георгий закашлялся.
– Ну а что? Конь тоже человек. Там плата двойная. Пять тыщ.
– Справлюсь. Я и коня нарисую, и цепь.
– Ну добро. Завтра приступай. Аванс нужен?
Георгий вспомнил Валентину Петровну и понедельник.
– Очень нужен.
Михалыч достал лопатник, отсчитал две тысячи.
– На проезд и еду. Остальное по факту. Не пропей. Знаю я вас, творческих.
– Не пропью. У меня диета. Гранитная.
Георгий взял деньги. Купюры были серыми от каменной пыли на пальцах Михалыча.
Весь остаток дня Георгий работал. Ему дали место, дали настоящую плиту. Он переводил копиркой контуры цыганского барона, привыкая к сопротивлению материала.
К вечеру он не чувствовал рук. Вибрация машинки, казалось, въелась в кости и продолжала трясти его даже тогда, когда он выключил инструмент.
Он вышел из цеха в шесть. Уже стемнело.
Георгий посмотрел на себя в зеркало заднего вида чьей-то машины. Из зеркала на него смотрело привидение. Он был абсолютно, тотально серым. Волосы, брови, ресницы, одежда – все было покрыто слоем гранитной пудры.
– Этюд в серых тонах закончен, – сказал он своему отражению. – Ты теперь часть пейзажа, Жора. Ты памятник самому себе.
Ехать в метро в таком виде было нельзя. Пришлось отряхиваться полчаса, выбивая пыль из свитера, как из ковра. Но все равно, запах камня и сырой земли въелся в кожу.
Домой он добрался к восьми. Усталость была такой, что даже мысли о Насте не лезли в голову. Болело все: спина, шея, пальцы, глаза.
Он вошел в квартиру, не включая свет. Бросил рюкзак на пол.
На мольберте белело пятно вчерашнего этюда – двор в серых тонах.
Георгий подошел к нему. Теперь этот нарисованный двор казался ему детской раскраской. Настоящий серый цвет он принес на своей одежде.
Он достал из кармана две тысячи рублей аванса. Положил их в банку. Там теперь снова были деньги. Не много, но они были заработаны потом и вибрацией. Это были самые тяжелые деньги в его жизни.
Он пошел в душ. Вода текла с него черная, как нефть. Он тер себя мочалкой, пытаясь смыть кладбище, но казалось, что пыль проникла в поры.
Выйдя из ванной, он рухнул на диван.
Телефон моргнул уведомлением.
Настя.
Впервые за два дня.
Он открыл сообщение.
Георгий смотрел на светящиеся буквы. Синяя затирка. Маленький бунт в бежевом аду.
Ему нужно было ответить. Нужно было написать что-то остроумное, циничное, в своем стиле.
Но пальцы дрожали после десяти часов работы с вибратором. И сил на цинизм не было.
Он напечатал одним пальцем:
Отправил.
Ответа не последовало.
Георгий закрыл глаза. Перед внутренним взором плыли гранитные плиты, лица покойников, Михалыч в респираторе и бесконечная серая пыль.
Он засыпал с мыслью, что завтра ему снова вставать в шесть. Что у него есть работа. Что он сможет заплатить за квартиру.
И что он, кажется, перестал быть художником и стал кем-то другим. Кем-то более твердым. Как гранит.
В углу комнаты, в темноте, сохла картина с серым двором. А на стуле висела одежда, которая пахла камнем.
** Глава 5. Интервал между гудками
Прошла неделя.
Семь дней Георгий жил в режиме, который можно было бы назвать «вахтовым методом в аду». Он вставал в шесть, пил растворимый кофе, который теперь казался ему не напитком, а топливом, и ехал на кладбище.
Он научился не замечать холода. Он научился дышать через раз, чтобы не глотать гранитную пыль, хотя она все равно находила путь в легкие. Он научился разговаривать матом не для оскорбления, а для связки слов, как это делал Михалыч и остальные мужики в цеху.
Самое удивительное, что ему это нравилось.
В этой работе была честность, которой ему так не хватало в «высоком искусстве». Здесь не было критиков, кураторов и концепций. Здесь был заказчик, который хотел, чтобы у покойного нос был прямым, а орден на лацкане блестел. Если ты делал хорошо – тебе платили и хлопали по плечу. Если делал плохо – материли и заставляли переполировывать. Всё предельно просто. Бинарная система: жив/мертв, хорошо/плохо, заплатили/кинули.
К пятнице Георгий закончил «Цыганского барона». Это был его
Михалыч, принимая работу, долго молчал, проводя шершавой ладонью по камню.
– Ну ты даешь, Жора, – сказал он наконец. – Цепь как настоящая. Хоть сейчас снимай и в ломбард неси. Родственники будут рыдать от счастья.
Георгий получил свои пять тысяч. Плюс две за Васю (Михалыч все-таки расщедрился) и еще три за какую-то бабушку с кошкой.
Итого за неделю он заработал десять тысяч. Вместе с авансом и остатками денег Аркадия это позволило ему совершить подвиг: он полностью закрыл долг перед Валентиной Петровной.
Сцена передачи денег была эпичной. Хозяйка пришла в понедельник, как и обещала, с видом палача, готового привести приговор в исполнение. Георгий, не говоря ни слова, выложил перед ней стопку купюр. Купюры были серыми от каменной крошки и пахли кладбищем.
– Пересчитайте, – сказал он сухо. – И, если можно, не приходите до следующего месяца. У меня аллергия на гостей.
Валентина Петровна пересчитала, брезгливо морщась, но деньги взяла. Деньги не пахнут, даже если они пахнут смертью.