Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 18)

– Так точно.

– Кефира знал?

– Лично не имел чести. Но наслышан о его вкладе в… экономику.

Эдуард хмыкнул.

– Дерзкий. Это хорошо. Короче, смотри. Кефир любил жизнь. Любил голубей. И любил этот город. Нам надо, чтобы на камне было видно: человек ушел, но город остался. И голуби летят. Понял?

Георгий представил эту картину. Авторитет, голуби, купола, Питер. Сюрреализм.

– Понял. Сделаю эскиз.

– Сделай. Понравится – озолотим. Не понравится – в эту яму ляжешь, – пошутил Эдуард. Шкафы загоготали. Георгий вежливо улыбнулся.

Вечером он сидел в студии и рисовал эскиз. Он старался. Он рисовал Кефира похожим на римского патриция, только в спортивном костюме «Адидас». Голуби кружили над ним, как ангелы. На заднем плане угадывался Исаакий.

Получалось чудовищно и величественно одновременно.

В два часа ночи снова зазвонил телефон.

Георгий вздрогнул. Он ждал этого звонка. Он стал зависим от этих ночных сеансов связи.

– Алло.

– Я не могу спать, – голос Насти был пьяным. Сильно пьяным. – Я выпила вино. Всё вино, которое было в баре. Борис не проснулся. Он мертвый, Жора. Он спит как труп.

– Настя, ложись спать.

– Не хочу! Я хочу к тебе. Я хочу… я хочу, чтобы ты меня украл. Приезжай на белом коне. Или на черном катафалке. Мне все равно. Укради меня!

– Настя, я рисую голубей для бандитов. Я занят.

– Голубей… – она хихикнула. – А я курица. Курица в бежевом соусе. Жора, ну скажи мне… скажи, что ты меня любишь. Один раз. И я отстану.

Георгий замер. Карандаш застыл над бумагой.

Сказать? Это так просто. Три слова. И она успокоится. Или, наоборот, сорвется с цепи.

– Я люблю тебя, Настя, – сказал он тихо. – Но это ничего не меняет. Любовь – это не повод портить жизнь хорошему стоматологу.

В трубке повисла тишина. Потом послышался всхлип.

– Спасибо, – прошептала она. – Теперь я могу спать. Ты меня любишь. Значит, я существую.

Гудки.

Георгий положил телефон.

Он посмотрел на эскиз. Голуби на рисунке смотрели на него с осуждением.

– Что вы пялитесь? – спросил он у нарисованных птиц. – Я дал ей то, что она просила. Дозу. Теперь она уснет. А я…

А он взял карандаш и с яростью заштриховал лицо Кефира. Потом перевернул лист.

И начал рисовать Настю. Не Медузу, не ветер. А спящую Настю. Уставшую, с размазанной тушью, с телефоном в руке.

Он рисовал до рассвета. Это был лучший его рисунок за последние годы. В нем было столько нежности и столько боли, что бумага, казалось, стала тяжелее.

Утром он сжег этот рисунок в пепельнице.

Потому что некоторые вещи должны оставаться только между двумя людьми и интервалом между гудками.

Утро после сожжения рисунка выдалось похмельным, хотя пил он только чай. Это было похмелье души – состояние, когда внутри выжженная пустыня, и по ней гуляет ветер, гоняя пепел несбывшихся надежд.

Георгий собрался на работу механически. Зубная щетка, бритва (он все-таки начал бриться, потому что респиратор на щетине сидел плохо), кофе. В зеркале отражался человек, который все больше напоминал персонажа его же картин: серый, с резкими тенями, с глазами, которые видели чуть больше, чем нужно для спокойной жизни.

На кладбище его ждал Кефир. Точнее, гранитная плита габбро-диабаз, на которую нужно было перенести утвержденный эскиз.

Эдуард и его свита приехали к обеду. Черный «Гелендваген» смотрелся среди крестов и оградок как боевой слон в посудной лавке.

Георгий вынес эскиз. Тот самый, где авторитет в «Адидасе» сидел на фоне Исаакия, а голуби кружили над ним, образуя подобие нимба. Георгий перерисовал его утром, добавив голубям чуть больше оптимизма, как просили.

Эдуард взял лист. Его пальцы, унизанные перстнями, напоминали сардельки в золотой оболочке. Он долго смотрел на рисунок, шевеля губами.

– Ну, – сказал он наконец. – В натуре. Душевно.

– Я старался передать полет духа, – сказал Георгий, стараясь не смотреть на пистолет, который оттопыривал полу куртки одного из охранников. – Голуби символизируют свободу, которой покойный так дорожил. А Исаакий – это связь с вечным.

– Вечное – это правильно, – кивнул Эдуард. – Кефир любил вечное. Золото, например. Слышь, художник, а цепь ты ему прорисуешь? Чтобы блестела?

– Я сделаю так, что она будет гореть, – пообещал Георгий. – Использую специальную технику полировки. Будет эффект 3D.

– Добро. – Эдуард полез во внутренний карман. Достал пачку денег. Не считая, отслюнявил половину. – Это аванс. Двадцать пять. Сделаешь в срок и красиво – получишь еще столько же и ящик коньяка. Не сделаешь… ну, ты понял. Мы люди не злые, но памятливые.

Георгий взял деньги. Руки у него не дрожали. Кладбище лечило нервы лучше любого санатория. Здесь, среди могил, угрозы братков казались не страшными, а просто частью местного фольклора. Что они могут сделать? Убить? Так тут ходить недалеко.

– Сделаю, – сказал он.

Братки уехали. Георгий остался с плитой, деньгами и голубями.

Следующие три дня прошли в работе над Кефиром. Это была самая сюрреалистичная работа в его жизни. Он выбивал машинкой складки на спортивном костюме авторитета, думая о складках на свадебном платье Насти. Он полировал гранитные купола, вспоминая, как блестели её глаза, когда она говорила «Я люблю тебя».

Телефон молчал. После того ночного признания Настя исчезла с радаров. Интервал между гудками превратился в пропасть.

Георгий проверял телефон каждые десять минут. Сначала с надеждой, потом с раздражением, потом с тупой покорностью.

Она не звонила. И не писала.

Возможно, она готовилась к свадьбе. Выбирала торт. Или примеряла фату. А может быть, она просто удалила его номер, решив, что признание в любви – это финальная точка, после которой титры и свет в зале.

К пятнице Кефир был готов. Он смотрел с камня дерзко и весело, словно приглашая всех присоединиться к его вечному банкету.

Михалыч ходил вокруг плиты, цокая языком.

– Талант не пропьешь, Жора. Даже если очень стараться. Ты из уголовника сделал святого великомученика.

– Это сила искусства, Михалыч. Оно облагораживает. Даже упырей.

Вечером приехал Эдуард. Принял работу молча. Долго гладил гранитную цепь. Потом сунул Георгию остаток денег и обещанный ящик коньяка (армянского, пять звезд).

– Уважаю, – сказал он. – Если чё, обращайся. У нас пацаны часто… уходят. Работы хватит.

Георгий стоял у ворот кладбища с рюкзаком, в котором лежали пятьдесят тысяч рублей, и ящиком коньяка в руках. Ветер сдувал с него гранитную пыль.

Он был богат. По меркам своего обычного существования – сказочно богат.

Но внутри было пусто, как в том самом ящике стола, где раньше лежали краски.

Он вызвал такси. Не «эконом», а «комфорт». Мог себе позволить.

Дома он поставил ящик с коньяком посреди комнаты. Сел в кресло. Открыл одну бутылку.

Налил в кружку. Выпил.

Не помогло.

Телефон лежал на столе. Черный кирпич молчания.