Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 19)
Георгий взял его. Открыл переписку. Последнее сообщение от неё: «Спасибо. Теперь я могу спать…».
Он начал набирать текст.
Он перечитал.
Удалил.
Написал другое:
Удалил.
Написал третье:
Палец завис над кнопкой «Отправить».
Георгий смотрел на экран, пока тот не погас.
Он не отправил ничего.
Потому что любые слова сейчас были бы лишними. Они были в разных вселенных. Она – в мире, где готовятся к свадьбе. Он – в мире, где готовятся к похоронам. Между этими мирами не было моста. Был только интервал между гудками.
Он отшвырнул телефон на диван.
Подошел к мольберту, где стоял недописанный этюд «Серый двор».
Взял мастихин. И одним движением содрал краску с холста. Серый слой свернулся в грязные катышки, обнажая белый грунт.
– Всё, – сказал Георгий. – Этюды в серых тонах закончены. Хватит полумер.
Он налил себе еще коньяка.
Ему нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто поймет эту пустоту. С кем-то, кто уже прошел этот путь и знает, что там, за поворотом.
Он вспомнил про соседа. Про дядю Витю. Про его теорию «Гебоидной шизофрении» и непродуктивной деятельности.
Георгий взял бутылку, прихватил лимон (свежий, купленный на кладбищенские деньги) и вышел на лестничную площадку.
У двери Вити было тихо. Георгий нажал на звонок.
Звонок прозвенел требовательно и резко.
Через минуту за дверью послышались шаркающие шаги.
– Кто там ломится в обитель скорби? – прохрипел голос Вити.
– Это я, сосед. Принес гуманитарную помощь. Коньяк и экзистенциальный кризис.
Замок щелкнул. Дверь открылась.
Дядя Витя стоял на пороге в тех же трениках, но в парадной рубашке (правда, застегнутой не на ту пуговицу).
– Кризис – это хорошо, – сказал он, увидев бутылку. – Кризис – это точка роста. Или точка падения. В нашем случае – одно и то же. Заходи.
Квартира дяди Вити была не просто жилищем, а археологическим слоем советской интеллигенции. Если студия Георгия была хаосом творческим и временным (как он надеялся), то здесь царил хаос фундаментальный, настоявшийся годами, как хороший спирт.
Пахло здесь старыми газетами, валерьянкой, пылью, въевшейся в ковры на стенах, и жареным луком. Этот запах был плотным, его можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла.
– Проходи, не стесняйся, – Витя широким жестом пригласил его в комнату. – Обувь можешь не снимать. Мой паркет видел столько грязи, что твоя кладбищенская пыль для него – просто пудра.
Комната напоминала лабиринт Минотавра, построенный из книг. Стеариновые башни стопок «Нового мира» и «Иностранной литературы» подпирали потолок. В углу стояло пианино «Красный Октябрь», на крышке которого покоились кастрюля с засохшей гречкой и бюст Вольтера, используемый, судя по запаху, как пепельница.
– Присаживайся, – Витя указал на кресло, накрытое пледом с прожженной дырой посередине. – Это трон.
Георгий сел. Кресло оказалось удивительно удобным – оно обволакивало, как теплое болото. Он поставил бутылку «Арарат» на журнальный столик, который держался на честном слове и изоленте.
– Ну-с, – Витя потер руки, глядя на этикетку. – Пять звезд. Армянский. Напиток богов и членов ЦК. Откуда дровишки?
– От Кефира, – сказал Георгий, разливая коньяк по мутным граненым стопкам, которые Витя извлек из серванта.
– Кефир – это молочнокислый продукт.
– Кефир – это авторитет, который теперь лежит под гранитной плитой с видом на купола. Я сделал ему красиво. За это мне дали денег и ящик вот этого.
Витя поднял стопку, посмотрел её на свет люстры, в которой горела только одна лампочка из пяти.
– За искусство, которое кормит, даже когда оно мертво, – провозгласил он и выпил.
Георгий последовал его примеру. Коньяк был мягким, с нотками шоколада и ванили. Он провалился внутрь, согревая ту ледяную пустоту, которая образовалась после содранного холста.
– Хорошо пошла, – крякнул Витя, занюхивая рукавом рубашки, несмотря на наличие лимона. – Знаешь, Жора, я ведь тоже когда-то был подающим надежды. Я писал диссертацию по символизму Блока. Я видел смыслы там, где другие видели только буквы.
– И что случилось? – спросил Георгий, доставая телефон и кладя его на стол экраном вниз. Этот жест был попыткой похоронить надежду.
– Случилась жизнь, – философски ответил Витя, нарезая лимон тупым ножом. – Сначала ушла жена. Сказала, что Блок ей не прокормит детей. Потом ушла страна. Сказала, что Блок ей не нужен, а нужны челноки с клетчатыми сумками. А потом ушел я. В себя. И вот, – он обвел рукой комнату, – я здесь. Хранитель библиотеки Александрийской районного масштаба.
Георгий смотрел на телефон. Черный прямоугольник лежал на скатерти, как молчаливый судья.
– Ты ждешь звонка? – проницательно спросил Витя, заметив его взгляд.
– Нет. Я жду, когда перестану ждать.
– Это самое сложное. Интервал между гудками, мой друг, это пространство, где рождаются и умирают вселенные. Помнишь, как у Цветаевой? «Вчера ещё в глаза глядел, а нынче – всё косится в сторону». Телефоны изменили физику любви. Раньше люди писали письма. Письмо идет неделю. У тебя есть неделя, чтобы передумать, пострадать, напиться. А теперь? Гудок, еще гудок. Не взяли трубку. И ты уже труп. Мгновенная смерть надежды.
Георгий налил по второй.
– Она выходит замуж, Витя. За стоматолога. У него бежевая плитка и стабильный доход. А я рисую бандитов и живу в долг.
– Стоматолог – это серьезно, – кивнул Витя. – Зубы болят у всех. Даже у поэтов. Стоматолог – это жрец боли. А ты кто?
– Я? Я теперь гравер. Я выбиваю имена тех, кому уже все равно.
– Вот! – Витя поднял палец. – Ты работаешь с вечностью. А он работает с кариесом. Кариес временен, вечность абсолютна. Ты победил, Жора. Просто ты этого еще не понял.
– Слабое утешение. Я хочу не вечности. Я хочу тепла. Я хочу, чтобы она позвонила и сказала, что бросила своего жреца боли.
В этот момент телефон Георгия вдруг ожил. Экран загорелся, осветив пыльную скатерть призрачным голубым светом. Вибрация заставила стопку с коньяком звякнуть.
Сердце Георгия подпрыгнуло к горлу. Он схватил телефон.
На экране было:«Мама».
Георгий выдохнул. Воздух вышел из легких со свистом, как из пробитого колеса.
– Да, мам, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Жора, сынок, ты спишь? – голос матери был далеким и тревожным. – Я видела сон плохой. Будто ты в яме какой-то, черный весь. У тебя все хорошо?
– Все хорошо, мам. Я не в яме. Я работаю. Я теперь… оформитель камня.
– Какого камня? Драгоценного?
– Почти. Гранита. Это очень престижно.