Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 21)
Путь до станции «Удельная» занял полчаса на электричке с Финляндского вокзала. Вагон был полупустым. Дачники уже закрыли сезон, а нормальные люди в субботу утром спали. Ехали только странные личности с большими сумками и горящими глазами – охотники за антиквариатом и просто городские сумасшедшие.
– Уделка, – вещал Витя, глядя в окно на проплывающие серые промзоны, – это не рынок. Это чистилище вещей. Сюда попадает всё, что когда-то было любимым, нужным, дорогим, а потом стало мусором. Это кладбище памяти, Жора. Тебе, как работнику ритуальной сферы, должно быть близко.
– Я работаю с камнем, Витя. Камень молчит. А вещи кричат.
Они вышли на платформу и влились в поток людей, текущий к рынку.
Удельная встретила их запахом жареных пирожков, нафталина и сырой земли. Это был город в городе. Бесконечные ряды, столы, расстеленные прямо на грязи клеенки, на которых лежала вся история двадцатого века.
Здесь было всё. Головы кукол с выколотыми глазами. Советские значки «Ударник труда». Ржавые инструменты. Виниловые пластинки. Книги. Одежда, которую носили люди, уже давно лежащие под гранитными плитами, которые теперь делал Георгий.
Они шли медленно. Витя выступал в роли Вергилия, ведущего Данте по кругам барахольного ада.
– Смотри, – он указал тростью (которую он нашел на помойке неделю назад и теперь не расставался) на развал с посудой. – Кузнецовский фарфор. Чашка с трещиной. Стоит пятьсот рублей. Целая стоила бы пять тысяч. Трещина обесценивает вещь в десять раз. С людьми так же. Человек с трещиной в душе никому не нужен, даже если он из тонкого фарфора.
Георгий молчал. Он смотрел на людей. Вот старик продает свои медали. Вот женщина с интеллигентным лицом продает хрустальную вазу. В их глазах не было стыда, была только усталая покорность. Им нужно было купить еду. Или лекарства. Или просто поговорить.
Георгий почувствовал, как рука сама тянется к карману, где лежали деньги. Ему захотелось купить у них всё. Не потому что нужно, а чтобы они ушли домой.
– Не смей, – тихо сказал Витя, заметив его жест. – Не унижай их жалостью. Они торгуют. Это бизнес. Купи, если надо. Если не надо – проходи.
Они дошли до рядов с одеждой. Здесь пахло секонд-хендом – специфический сладковатый запах дезинфекции и чужого пота.
– Мне нужны шнурки, – напомнил Витя.
Он нашел лоток с какой-то мелочевкой. Долго рылся, выбирал. Наконец, купил пару черных шнурков за тридцать рублей.
– Теперь у моих ботинок новая жизнь, – удовлетворенно сказал он. – А теперь – к книгам.
Книжные ряды были в конце рынка. Здесь было тише. Книги лежали стопками, связками, россыпью. Томики Пушкина мокли под моросью. Учебники по сопромату 1980 года соседствовали с бульварными романами в мягких обложках.
Витя преобразился. Его спина выпрямилась, глаза загорелись охотничьим блеском. Он брал книги в руки бережно, как драгоценности. Сдувал пыль, открывал, нюхал страницы.
– Издательство «Academia», тридцать третий год, – бормотал он, листая потрепанный томик. – Тираж пять тысяч. Редкость. Но состояние… варварское. Кто-то ставил на неё стакан с чаем.
Георгий бродил рядом, чувствуя себя неуютно. Книги напоминали ему о том времени, когда он сам читал, мечтал, спорил об искусстве. Сейчас, после недели с «Кефиром» и цыганским бароном, эти книги казались посланиями с другой планеты.
Вдруг Витя замер.
Он стоял у развала, где книги были просто свалены в кучу на брезенте. В его руке была тонкая книжка в сером переплете.
Георгий подошел ближе.
– Что там?
Витя не ответил. Он побледнел. Его руки, обычно спокойные (если было чем опохмелиться), мелко дрожали.
– Этого не может быть, – прошептал он. – Какая вероятность? Один на миллион?
Он открыл книгу. На титульном листе было написано:
– Это твоя книга? – удивился Георгий. Он знал, что сосед был филологом, но не знал, что тот издавался.
– Моя. Моя первая и последняя монография. Я защитил по ней кандидатскую.
Но Витя смотрел не на название. Он смотрел на форзац. Там, размашистым почерком, синими чернилами было написано:
Витя провел пальцем по строчкам.
– Лена, – сказал он голосом, который треснул, как сухая ветка. – Моя жена. Она подарила мне авторский экземпляр, когда он только вышел из типографии. Я… я продал эту книгу в девяносто восьмом. В букинист на Литейном. За бутылку водки и палку колбасы.
Георгий молчал. Слов не было. Сцена была настолько кинематографичной и жуткой в своей обыденности, что хотелось отвернуться.
Человек нашел свою проданную душу на грязном брезенте блошиного рынка.
– Сколько? – спросил Витя у продавца, мужика в ушанке.
– Полтинник, – буркнул тот. – Или три за сто.
Пятьдесят рублей. Цена великого будущего. Цена вечной любви. Цена Нобелевской премии, которая не случилась.
Витя полез по карманам. Он хлопал себя по пальто, по брюкам. Его лицо исказилось паникой.
– У меня только тридцать осталось… После шнурков… Жора…
Георгий молча достал сторублевую купюру и протянул продавцу.
– Сдачи не надо.
Витя прижал книгу к груди. Он не сказал спасибо. Он вообще, казалось, забыл, где находится.
– Пойдем, – сказал Георгий, беря его под локоть. – Пойдем отсюда, Витя. Тут становится душно.
Они нашли относительно чистое место в стороне от торговых рядов – старую бетонную плиту под деревом. Сели.
Витя держал книгу на коленях, гладил обложку.
– Она ушла в девяносто девятом, – заговорил он, глядя в одну точку. – Не выдержала. Я тогда уже пил по-черному. Меня поперли из университета. Я работал сторожем. Она пыталась меня вытащить. Водила к врачам, к бабкам, кодировала. А я… я срывал коды. Я кричал ей, что она мещанка, что она душит мою свободу.
Он усмехнулся. Жуткая, кривая усмешка.
– Свободу… Какая к черту свобода? Свобода быть скотом? Вот, Жора, смотри. Это зеркало.
Он ткнул пальцем в книгу.
– Я был умный. Я был талантливый. У меня была женщина, которая смотрела на меня как на бога. И я все это спустил в унитаз. Знаешь, как это происходит? Не сразу. Не в один день. Ты просто каждый день делаешь маленький уступок. Сегодня не поработал – ладно, завтра. Сегодня выпил лишнего – стресс, имею право. Сегодня нахамил жене – она сама виновата, не понимает тонкой душевной организации.
Он повернулся к Георгию. Его глаза, обычно мутные и ироничные, сейчас были ясными и страшными.
– Ты – это я, Жора. Двадцать лет назад. У тебя есть талант. У тебя есть баба, которая тебя любит, хоть ты и ведешь себя как мудак. И ты сейчас стоишь на том же эскалаторе, который везет вниз. Ты думаешь, что ты управляешь процессом. Что ты можешь остановиться в любой момент. Что "гравер на кладбище" – это временно. Что водка – это лекарство от тоски.
Георгий хотел возразить. Сказать, что он другой. Что у него есть стержень. Что Настя – это другое.
– Молчи, – Витя поднял руку. – Я знаю, что ты скажешь. "Я не такой". Все так говорят. Но посмотри на мои колени, Жора. На мои вытянутые треники. Это твое будущее. Если ты сейчас не сделаешь что-то резкое. Если ты не спрыгнешь с этого поезда.
– Что я должен сделать? – спросил Георгий тихо.
– Я не знаю. Я не пророк, я просто старый алкаш с книжкой за пятьдесят рублей. Но я знаю одно: нельзя предавать тех, кто в тебя верит. Я предал Лену. И жизнь меня наказала. Я живу в пыли, ем просроченные пельмени и учу жизни соседа.
Витя открыл книгу, вырвал форзац с дарственной надписью. Скомкал его. И сунул в рот.
– Ты что делаешь?! – Георгий схватил его за руку.
Но Витя уже жевал бумагу. Он жевал яростно, глотая слова любви и веры.
– Я не имею права это хранить, – сказал он, проглотив комок. – Это документ моего позора. А книгу… книгу я оставлю. Буду читать перед сном. Чтобы помнить, кем я мог стать.
Они сидели молча еще минут десять. Вороны кружили над рынком, высматривая добычу.
– Поехали домой, – сказал Витя. Он вдруг ссутулился, постарел лет на десять. Исчез оратор, исчез философ. Остался маленький, несчастный старик в нелепом пальто.
Обратная дорога прошла в тишине. Витя спал, прижав книгу к животу. Георгий смотрел в окно.
Слова Вити засели в голове как заноза. "Ты – это я".
Георгий представил себя через двадцать лет. Одинокая квартира. Гора пустых бутылок. Грязные штаны. И случайные собутыльники, которым он рассказывает, как когда-то рисовал бандитов и почти стал великим.