Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 23)
– Заходи, – сказал он, открывая дверь. – У меня нет торта. Зато есть ящик коньяка и свежий лимон. И запах скипидара.
Они вошли в студию. После подъезда воздух здесь казался теплым и родным. Хаос, который обычно раздражал Настю, сегодня показался ей убежищем.
Она прошла в центр комнаты и просто остановилась, не снимая пальто.
– Жора, – сказала она тихо. – Что нам делать?
Георгий подошел к ней. Теперь он мог это сделать. Он взял её лицо в свои ладони – шершавые, грубые ладони гравера.
– Нам нужно бежать, – сказал он.
– Куда?
– Неважно. Главное – отсюда. Из этого города, где каждый камень напоминает о долгах и обязательствах. Из этой квартиры, где стены пропитаны моим нытьем. От Бориса, который скоро отстирает рубашку и придет за тобой с набором стоматологических инструментов.
Он вспомнил слова Вити:
– У меня есть деньги, – продолжил Георгий. – Пятьдесят тысяч. Это немного, но на билеты хватит. И на первое время.
– Пятьдесят тысяч? – Настя слабо улыбнулась. – Это цена одной туфли из моего свадебного набора.
– Значит, мы будем жить на одну туфлю. Зато свободно.
Настя посмотрела ему в глаза. Впервые за долгое время в её взгляде не было метаний. Там была решимость человека, который только что сжег мосты и смотрит на зарево.
– Хорошо, – сказала она. – Поехали. Прямо сейчас?
– Прямо сейчас Настя. Нам нужен этот шанс. Нам нужно движение.
Георгий схватил свой рюкзак, вытряхнул из него остатки рабочей одежды. Бросил туда смену белья, пару футболок, тот самый справочник Вити по психиатрии (зачем-то), блокнот и карандаши.
– А вещи? – спросила Настя, глядя на свою сумку.
– Никаких вещей. Только то, что на тебе. Мы беглецы, а не туристы.
Он подошел к столу, где стояла банка с деньгами. Выгреб всё до копейки. Забрал паспорт.
Потом он подошел к мольберту. Там стоял чистый холст, с которого он содрал серую краску.
Он взял маркер и быстро написал на холсте:
Он положил пять тысяч под банку с огурцами.
– Всё, – сказал он. – Уходим.
Они вышли из квартиры. Георгий запер дверь на два оборота. Ключ положил под коврик соседской двери – Витя найдет. Это был своеобразный ритуал передачи поста. Теперь Витя – главный хранитель этого дома скорби.
На улице начинало темнеть. Субботний вечер в Петербурге вступал в свои права. Зажигались фонари, освещая мокрый асфальт.
Они шли к метро, держась за руки. Это было странное зрелище: мужчина в старой куртке и женщина в пальто за триста тысяч, идущие быстрым шагом в никуда.
– Куда мы едем? – спросила Настя уже в вагоне метро.
Георгий посмотрел на схему линий.
– На вокзал. На любой. Сядем в первый поезд, который уходит далеко. Туда, где нет бежевой плитки и гранитных памятников.
– А как же твоя работа? Кладбище?
– Кладбище подождет. У него в запасе вечность. А у нас – только этот вечер.
Поезд грохотал в туннеле, унося их прочь. Георгий чувствовал, как внутри разжимается пружина, сжатая годами ожидания. Он не знал, что будет завтра. Может быть, они рассорятся через два часа. Может быть, кончатся деньги. Может быть, они вернутся обратно, побежденные бытом.
Но сейчас они были в движении. А движение – это жизнь.
– Я люблю тебя, псих, – шепнула Настя, прижимаясь к его плечу, пахнущему рынком и табаком.
– Я тоже тебя люблю, истеричка, – ответил Георгий.
Метро выплюнуло их на «Площади Восстания». Эскалатор поднимал их навстречу вокзальному гулу, и Георгий чувствовал себя Орфеем, который выводит Эвридику из Аида, только вместо лиры у него был рюкзак с грязными трусами, а Эвридика была одета не по сезону и хотела коньяка.
Московский вокзал встретил их привычной симфонией хаоса. Здесь пахло всем сразу: угольным дымом, чебуреками, несвежими носками, тревогой и дешевыми духами. Это был запах перемен. Под сводами вокзала, где эхо шагов смешивалось с объявлениями диктора («Поезд на Воркуту отправляется…»), люди теряли свои социальные маски. Здесь все были равны: и командировочный с портфелем, и дембель с гитарой, и бомж, спящий на батарее. Все они были пассажирами. Временными жильцами планеты Земля, ожидающими пересадки.
– Куда? – спросила Настя, оглядывая табло с расписанием. Ее глаза лихорадочно блестели. Она вцепилась в руку Георгия так, словно боялась, что он сейчас растворится в этой толпе, превратится в одного из этих серых людей с чемоданами на колесиках.
Георгий посмотрел на табло. Названия городов мелькали красными буквами: Москва, Мурманск, Иваново, Адлер, Кисловодск… Москва – слишком близко. Там тот же ритм, те же деньги, те же стоматологи, только плитка дороже. Мурманск – слишком холодно. Они и так замороженные. Иваново – город невест. Насте там делать нечего, она уже почти жена.
– Нам нужно тепло, – решил Георгий. – Нам нужно туда, где есть море. Пусть холодное, пусть зимнее, но море. Море лечит. Оно смывает гранитную пыль.
– Адлер? – Настя ткнула пальцем в строчку. – Поезд 035. Отправление через сорок минут.
– Адлер так Адлер. Звучит как название лекарства от депрессии. «Принимать по два Адлера в день до еды».
Они подошли к кассам. Очередь двигалась медленно, как похоронная процессия. Впереди стояла женщина с тремя детьми, которые орали так, будто их режут. Женщина выглядела так, будто она уже умерла, но забыла лечь в гроб. Георгий почувствовал укол совести. У него в кармане были деньги. У него была здоровая, красивая (хоть и слегка безумная) женщина. У него не было детей, орущих на ухо. Он был счастливчиком.
Когда подошла их очередь, кассирша – монументальная дама с начесом, похожим на взрыв на макаронной фабрике, – посмотрела на них поверх очков. – Документы.
Георгий протянул свой паспорт. Настя порылась в сумке и достала свой. – СВ или купе? – спросила кассирша, оценив пальто Насти.
Георгий переглянулся с Настей. СВ – это комфорт. Это закрытая дверь, зеркало во всю дверь и мягкие диваны. Это почти как дома. Но они бежали от дома. Им не нужен был комфорт. Им нужна была жизнь.
– Плацкарт, – сказал Георгий. – Два боковых. Желательно у туалета.
– Жора! – возмутилась Настя.
– Шучу. Просто плацкарт. Нам нужно быть ближе к народу. Нам нужно пропитаться духом дороги. – Верхнюю и нижнюю, – вздохнула кассирша, пробивая билеты. – Пять тысяч двести рублей.
Георгий отсчитал деньги. Билеты легли в руку – бумажные пропуски в новую жизнь.
– У нас осталось сорок с лишним тысяч, – подсчитал он, отходя от кассы. – Мы богаты, Настя. Мы можем купить этот вокзал. Ну, или хотя бы его буфет.
– Я хочу есть, – сказала Настя. – Я не ела ничего, кроме того куска торта, который размазала по Борису.
Они зашли в магазин «Продукты в дорогу». Шопинг был хаотичным и бессмысленным, как и вся их затея. Георгий взял батон колбасы (той самой, с жирком, которую презирал Борис), банку маринованных огурцов (дань уважения дяде Вите), хлеб, воду и, конечно, коньяк. Коньяк пришлось перелить в бутылку из-под «Кока-колы», чтобы не нервировать проводников. Конспирация. Настя добавила в корзину шоколадку «Аленка», пачку влажных салфеток и журнал с кроссвордами.
– Кроссворды? – удивился Георгий. – Это развивает мозг. И успокаивает. – Настя, мы едем пить коньяк и смотреть в окно. Мозг нам не понадобится.
Выйдя на перрон, они окунулись в морозный воздух, смешанный с запахом креозота. Этот запах был самым лучшим парфюмом в мире. Запах странствий. Поезд стоял длинной зеленой гусеницей. Проводники в серых шинелях стояли у вагонов, проверяя билеты и лица.
Их вагон был тринадцатым. – Символично, – заметил Георгий. – Чертова дюжина. Надеюсь, машинист не Харон.
Они нашли свои места. Плацкарт был уже полон. Пахло жареной курицей, вареными яйцами и чужими ногами. Напротив них сидела бабушка божий одуванчик, которая уже разложила на столике скатерть-самобранку: яйца, картошка, соль в спичечном коробке. С верхней полки свисала нога в шерстяном носке.
Настя огляделась с ужасом. – Жора, я не смогу здесь, – прошептала она. – Это… это слишком реально. – Привыкай, принцесса. Это и есть Россия. Она не бежевая. Она пахнет плацкартом.
Георгий закинул рюкзак на третью полку. Настя свернула свое дорогое пальто и положила его в изголовье. Она села к окну, поджав ноги. В этом интерьере она смотрелась как орхидея, выросшая на куче компоста.
Поезд дернулся. Вагон лязгнул железом. За окном медленно поплыл перрон. Проплыли провожающие, машущие руками. Проплыла кассирша с начесом. Проплыл полицейский с собакой. Поезд набирал ход.
Георгий сел напротив Насти. Он достал бутылку «Колы» с коньяком и два пластиковых стаканчика. – Ну что, – сказал он. – Прощай, Санкт-Петербург. Прощай, гранит. Прощай, Борис.
– Прощай, диета, – добавила Настя, отламывая кусок колбасы руками.
Они чокнулись. Коньяк был теплым, но сейчас это не имело значения. За окном мелькали огни Купчино, промзоны, гаражи. Серый город оставался позади. А впереди была темнота, рельсы и неизвестность.
Георгий посмотрел на Настю. Она жевала колбасу, запивала коньяком из пластика и улыбалась. Улыбалась искренне, беззащитно, как ребенок, который сбежал с уроков. В этот момент он понял, что все сделал правильно. Даже если через неделю они убьют друг друга или вернутся обратно пешком по шпалам – этот момент стоил того.