Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 25)

Вернулись на свои места, раскрасневшиеся, пахнущие морозом.

Валентина Ивановна уже спала, накрыв лицо платком. Из-под платка доносился уютный, домашний храп.

Нога с верхней полки исчезла – ее хозяин, видимо, тоже улегся.

В вагоне приглушили свет. Теперь горели только тусклые ночники, создавая атмосферу интимности в этом общежитии на колесах.

Георгий постелил белье. Матрас был ватным, комковатым, подушка – жидкой, как надежды на светлое будущее.

Но когда он лег и вытянул ноги (которые, правда, уперлись в проход), он почувствовал блаженство.

Настя лежала на соседней полке, через столик.

Она долго ворочалась, вздыхала, пытаясь найти удобное положение.

Потом её рука потянулась через столик.

– Жора, – шепотом позвала она. – Дай руку.

Он протянул свою ладонь – широкую, шершавую. Она накрыла её своей – узкой, гладкой.

Так они и лежали, держась за руки над столиком с остатками курицы.

Сцепка двух вагонов, которые могли сойти с рельсов, но пока держались.

Георгий слушал стук колес.

Тыц-тыц. Тыц-тыц.*

Он думал о том, что эффект Доплера работает не только со звуком, но и с чувствами.

Когда ты приближаешься к чему-то, частота эмоций нарастает, становится высокой, пронзительной.

Сейчас они неслись навстречу морю. И внутри у него нарастала эта новая, высокая нота.

Не тоска. Не смирение.

Азарт.

Он закрыл глаза.

Перед мысленным взором уже не было ни гранитных плит, ни серых дворов.

Там было море. Огромное, серое, штормовое море, которое не просит денег и не задает вопросов.

– Спокойной ночи, Медуза, – прошептал он.

– Спокойной ночи, Зомби, – ответила Настя.

Через пять минут она уснула. Георгий слышал её ровное дыхание сквозь шум поезда.

Он еще немного полежал, охраняя её сон от призраков прошлого, а потом тоже провалился в темноту, убаюканный железной колыбельной РЖД.

Впереди была Москва, но они решили не выходить.

Они проедут её транзитом, как проезжают дурной сон.

Их целью был Юг. Точка на карте, где заканчивается земля и начинается вода.

Утро в плацкарте наступает не с рассветом, а с запахом. Это сложный ольфакторный коктейль: растворимый кофе «3 в 1», заваренная лапша «Доширак» (говяжья, самая злая), несвежие носки и зубная паста.

Георгий проснулся от того, что кто-то задел его ногу бедром. – Простите, мужчина, проход узкий, а я широкая, – прогудел женский голос над ухом.

Он открыл один глаз. За окном было серо. Пейзаж изменился: вместо карельских берез и елок теперь тянулись какие-то бесконечные поля, присыпанные грязным снегом, и унылые лесопосадки. Настя еще спала. Она свернулась калачиком на своей полке, укрывшись казенным одеялом с головой. Из-под шерстяного кокона торчала только пятка в дорогом, но уже слегка посеревшем носке.

Георгий сел. Голова гудела. «Кока-кола» с коньяком – напиток коварный: пьется как лимонад, а похмелье дает как от портвейна «777». Валентина Ивановна напротив уже бодрствовала. Она разгадывала сканворд, вооружившись очками с толстыми стеклами. – Доброе утро, художник, – сказала она, не отрываясь от журнала. – Столица древней Греции, пять букв? – Афины, – хрипло отозвался Георгий. – Не подходит. Вторая «о». – Тогда Троя. Или Сочи. Для нас сейчас Сочи – это древняя Греция.

Георгий слез с полки, нащупал ботинки. Ему нужно было умыться. У туалета была очередь. Очередь в плацкарте – это социальный клуб. Здесь, переминаясь с ноги на ногу с полотенцами на плечах, люди обсуждали политику, цены и то, что «проводница Люда жалеет кипятка». Георгий прислонился к стене, слушая разговор двух мужиков в тельняшках. – В Ростове надо леща взять, – говорил один. – Там на перроне бабки вяленым торгуют. Жирный, аж течет. – Да ну, – отмахивался второй. – Там цены ломят. Лучше пива взять.

Георгий смотрел в окно тамбура. Мимо пролетали столбы. Москва осталась позади ночью. Они проспали столицу. И слава богу. Москва могла засосать Настю обратно, как гигантский пылесос. Там были бутики, там были рестораны, там была цивилизация. А здесь, в коридоре у туалета, была только тряска и запах хлорки.

Когда Георгий вернулся, Настя уже сидела на полке. Вид у нее был растерянный. Волосы спутались в гнездо (очень живописное, отметил про себя художник), под глазами залегли тени. Она смотрела на стакан с остывшим чаем, который, видимо, заботливо налила Валентина Ивановна.

– Доброе утро, беглянка, – сказал Георгий, садясь напротив. – Доброе? – Настя подняла на него глаза. – Жора, я хочу в душ. Я хочу патчи под глаза. Я хочу кофе из кофемашины, а не эту бурду из титана. – Это романтика, Настя. Пилинг реальностью. Ты сейчас сбрасываешь старую кожу. – Я сбрасываю остатки человеческого достоинства, – буркнула она. – У меня телефон сел. И зарядки нет.

– У меня есть. В рюкзаке. Георгий достал пауэрбанк и провод. Настя схватила его как утопающий соломинку. – Не включай, – предупредил он. – Там сейчас сотня пропущенных от Бориса. И от мамы. Ты хочешь начать утро с истерики? Настя замерла с проводом в руке. – Нет. Не хочу. Она отложила телефон. – Жора, давай выйдем? – Где? – На следующей большой станции. Купим нормальной еды. И я хочу почувствовать твердую землю. Меня укачивает.

Следующей большой станцией был Воронеж. Поезд стоял сорок минут. Воронеж встретил их ветром, который был уже чуть теплее питерского, но все равно злым. На перроне кипела торговля. Бабушки, тетки, мужики продавали все: от вареной картошки до пуховых платков. Георгий купил у какой-то старушки домашние пирожки с капустой. Они были горячими, завернутыми в промасленную газету. Настя купила себе мороженое. В минус пять. – Зачем? – удивился Георгий. – Клин клином вышибают. Мне холодно снаружи, пусть будет холодно и внутри. Для баланса.

Они шли вдоль состава. – Смотри, – Настя показала на соседний путь. Там стоял фирменный поезд «Москва – Адлер». Двухэтажный. Чистый, блестящий. В окнах вагона-ресторана виднелись белые скатерти и лампы с абажурами. – Мы могли бы ехать там, – сказала она с тоской. – Могли бы. Но там едут скучные люди. Они едят салат «Цезарь» и говорят о ипотеке. А мы едим пирожки с капустой и говорим о вечности. Чувствуешь разницу?

– Чувствую. Разница в изжоге. От пирожков она будет точно.

Они вернулись в вагон. День потянулся медленно, как патока. В плацкарте время измеряется не часами, а километрами и станциями. Лиски. Россошь. Миллерово. За окном менялся цвет неба. Питерская свинцовая серость сменилась на белесую, южную дымку. Снега становилось меньше. Появилась черная, жирная земля.

Георгий достал блокнот. Он начал рисовать Валентину Ивановну. Старушка спала, приоткрыв рот. – Некрасиво, – прошептала Настя, заглядывая в блокнот. – Зачем ты рисуешь, как она храпит? – Я рисую покой. Посмотри, какое у нее умиротворенное лицо. Ей не нужно выбирать плитку. Ей не нужно бежать от жениха. Ей нужно только доехать до внука в Туапсе. Я ей завидую.

Настя отвернулась к окну. – Я боюсь, Жора. – Чего? – Что мы приедем, и сказка кончится. Что мы выйдем на перрон в Адлере, и я пойму, что я не героиня романа, а просто дура, которая бросила хорошую жизнь ради… ради чего? – Ради меня? – усмехнулся Георгий. – Ты – ненадежная инвестиция. Ты сам это сказал. – Я – фьючерс с высоким риском. Но с потенциально высокой доходностью. В эмоциях.

Вечером они проезжали Ростов-на-Дону. Поезд шел по мосту через Дон. Река была широкой, темной, в ней отражались огни большого города. – Ростов-папа, – сказал сосед с верхней полки, свесив голову. – Тут надо держать ухо востро. На станции они снова вышли. Воздух здесь был другим. Влажным, тяжелым, пахнущим рыбой и степью. Георгий купил того самого леща, про которого говорили в очереди. Рыба была огромной, жирной, золотистой. – Это жертвоприношение богам юга, – объяснил он Насте. – Мы должны задобрить местных духов.

Ночь после Ростова была беспокойной. Вагон нагрелся. Стало душно. Пахло потом, рыбой (леща они положили на стол) и чьими-то духами. Настя не могла уснуть. Она ворочалась, вздыхала. Георгий лежал и слушал колеса. Ритм изменился. Он стал быстрее, напористее. Поезд чуял финиш.

В три часа ночи Настя спустилась со своей полки. Она села на край полки Георгия. В темноте вагона ее глаза казались черными провалами. – Подвинься, – шепнула она. – Тут узко, Настя. Это полка для карликов-аскетов. – Подвинься. Мне страшно одной там, наверху. Мне снится Борис. Он стоит с бормашиной и улыбается. А вместо зубов у меня бежевая плитка.

Георгий подвинулся к стене, вжимаясь в холодную обшивку вагона. Настя легла рядом. Они лежали на полке шириной в шестьдесят сантиметров, тесно прижавшись друг к другу. Это была не эротика. Это была попытка спастись. Георгий обнял её. Она была горячей. – Мы подъезжаем к Краснодару, – прошептал он ей в макушку. – Скоро горы. Скоро море. – Обещай мне, что там будет солнце, – попросила она. – Обещаю. Даже если придется его нарисовать.

Утром пейзаж за окном взорвал мозг. Снега не было. Вообще. Была зелень. Грязноватая, жухлая, но зелень. Кипарисы, стоящие как свечки. Пирамидальные тополя. И горы. Они появились на горизонте – синие, в туманной дымке, с белыми шапками вершин.

Весь вагон прилип к окнам. – Горы! – кричал чей-то ребенок. – Мама, смотри, горы! Настя смотрела на них как зачарованная. – Они настоящие, – сказала она. – Жора, мы правда уехали. Мы правда это сделали.