Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 24)

– А знаешь, – сказала Настя, глядя на бабушку напротив, которая уже чистила яйцо. – У Бориса на свадьбе должны были быть перепелиные яйца с черной икрой. – А у нас куриные с солью, – ответил Георгий. – Зато мы их сами чистим. Своими руками.

Поезд набрал скорость. Колеса выстукивали ритм: так-так, так-так. Ритм свободы. Ритм жизни.

..

Часть III: Композиция в движении

**Глава 7. Эффект Доплера и жареная курица в фольге

Поезд набирал ход, и город за окном рвался в клочья. Сначала исчезли парадные фасады центра, потом потянулись бесконечные бетонные заборы промзон, расписанные граффити, которые никто никогда не прочитает. Заборы сменились гаражами, гаражи – лесополосой, черной и мокрой, как тушь, пролитая на бумагу.

В физике есть понятие «эффект Доплера». Это когда источник звука удаляется, и частота волны меняется. Звук становится ниже, глуше. С жизнью, подумал Георгий, происходит то же самое. Проблемы, которые час назад казались визжащей сиреной – долги, Борис, плитка, Элеонора Витальевна, – теперь, по мере удаления поезда от Санкт-Петербурга, звучали все тише. Они превращались в низкий, фоновый гул, который почти перекрывался стуком колес.

– Тыц-тыц. Тыц-тыц.

Это был лучший саундтрек. Ритм-секция свободы.

В тринадцатом вагоне жизнь уже вошла в ту особую, железнодорожную колею, где время течет иначе. Здесь не было часов и минут. Здесь были «до Твери», «после чая» и «пока туалет открыт».

Георгий и Настя сидели на боковых местах. Это была их маленькая коммуналка размером метр на два. Столик между ними был завален едой, как скатерть-самобранка во время кризиса.

Настя, еще час назад готовая умереть от тоски в своей элитной квартире, теперь с аппетитом, достойным портового грузчика, ела бутерброд с докторской колбасой.

– Вкусно? – спросил Георгий, разливая «коньячную колу» по пластиковым стаканчикам.

– Божественно, – ответила она с набитым ртом. – Знаешь, Борис запрещал мне есть колбасу. Он говорил, что там одни нитриты и туалетная бумага.

– Он прав. Но это вкусная туалетная бумага. Это вкус детства. Вкус запретного плода.

Напротив них, в «купе», разворачивалась классическая драма плацкартного быта. Бабушка-божий одуванчик, которую, как выяснилось, звали Валентина Ивановна (Георгий вздрогнул от совпадения имен с хозяйкой квартиры), уже вступила в фазу активного кормления.

Она развернула фольгу. Запах жареной курицы с чесноком ударил в нос так мощно, что, казалось, должен был остановить поезд. Это был запах-монолит. Запах-скрепа. Без него поезд «Санкт-Петербург – Адлер» просто не имел права ехать.

– Угощайтесь, деточки, – прошамкала Валентина Ивановна, протягивая им куриную ногу. – Вы такие худые. Студенты, небось?

Настя замерла с куском колбасы во рту. Она, в пальто за триста тысяч (которое теперь служило подушкой) и с маникюром, стоившим как пенсия этой бабушки, была принята за голодную студентку.

– Художники, – поправил Георгий, принимая дар. Отказываться от курицы в поезде – это плохая примета. Это как плюнуть в вечный огонь. – Свободные художники в творческом поиске.

– А, мазилы, – понимающе кивнула бабушка. – У меня внук тоже рисует. На заборах. Оболтус. Ну, кушайте, кушайте.

Георгий откусил курицу. Она была холодной, жирной и невероятно вкусной. Он передал ногу Насте. Та брезгливо взяла её двумя пальцами, но после первого укуса в её глазах загорелся первобытный огонь.

– Жора, – прошептала она. – Я продам душу за этот чеснок.

– Твоя душа уже заложена в ломбарде «Угрюмый мазок». Ешь.

Они ехали, ели курицу, пили коньяк из бутылки «Кока-Колы» и смотрели в окно.

Там была темнота. Иногда в ней пролетали редкие огоньки деревень – одинокие искры в огромной, холодной стране.

Кто там жил? О чем они думали, глядя на проносящийся поезд? Наверное, они завидовали тем, кто едет. А те, кто ехал, завидовали тем, у кого есть теплый дом и свет в окне.

Вечный парадокс наблюдателя.

Через два часа Настя опьянела.

Не столько от коньяка, сколько от переизбытка кислорода свободы и абсурдности ситуации. Она сняла сапоги, поджала ноги под себя и прислонилась лбом к холодному стеклу.

– Жора, – сказала она тихо. – А что мы будем делать в Адлере? Там же сейчас не сезон. Там, наверное, только чайки и таксисты, которые играют в нарды.

– Мы будем гулять по набережной, – ответил Георгий. – Будем смотреть на шторм. Будем есть хачапури.

– А деньги? Сорок тысяч – это не так много.

– Настя, я неделю назад жил на сто сорок три рубля. Для меня сорок тысяч – это бюджет маленькой африканской страны. Мы протянем. А потом… потом я что-нибудь придумаю. Я же теперь умею рисовать голубей для бандитов. Найду местных авторитетов. Нарисую им орла.

– Ты неисправим, – она улыбнулась, но в глазах мелькнула тень тревоги.

Поезд начал замедляться.

– Бологое, – объявил проводник, проходя мимо с веником. – Стоянка пятнадцать минут. Кому курить – бегом, а то не пущу.

Георгий встал.

– Пойдем? Вдохнем воздух середины пути.

Они вышли в тамбур. Здесь было холодно и накурено, несмотря на запреты.

Дверь открылась, впуская морозную свежесть.

Платформа была плохо освещена. Под тусклыми фонарями стояли торговки с варежками, клюквой и мягкими игрушками кислотных цветов.

Георгий спрыгнул на перрон, подал руку Насте.

Она поежилась. Без пальто, в одном свитере, она казалась здесь иностранкой.

Они отошли в сторону, к темному краю платформы.

Георгий закурил. Дым смешивался с паром изо рта.

– Где-то там, – он махнул рукой в сторону Петербурга, – сейчас Борис доедает торт. Или отстирывает рубашку.

– Не напоминай.

– Я не напоминаю. Я фиксирую. Мы перешли рубикон, Настя. Бологое – это наш Рубикон. Отсюда до Москвы и до Питера одинаково. Мы ровно посередине между прошлым и… чем-то еще.

Настя посмотрела на него. В полумраке её лицо казалось бледным, но глаза горели.

– Мне страшно, Жора. Правда страшно. Вдруг я завтра проснусь и пойму, что я сделала ошибку? Что я променяла комфорт на бомжа с огурцами?

– Скорее всего, так и будет, – честно сказал Георгий. – Утром, когда ты пойдешь в туалет и увидишь там очередь из пяти мужиков в трениках, ты меня проклянешь.

Он затянулся и выпустил струю дыма вверх.

– Но это будет завтра. А сегодня ты стоишь на перроне в Бологом, у тебя на губах жир от курицы, в голове коньяк, а рядом мужик, который ради тебя готов ограбить еще одно кладбище. Разве это не стоит бежевой плитки?

Она молчала секунду. Потом шагнула к нему и уткнулась лицом в его куртку.

– Стоит, – глухо сказала она в его грудь. – Черт с ней, с плиткой. Поцелуй меня, гравер.

Он поцеловал её.

Это был поцелуй со вкусом табака, холода и дешевого коньяка. Самый честный поцелуй в его жизни.

Мимо прошла торговка с плюшевыми медведями.

– Купи даме медведя, милок! – крикнула она хриплым басом. – Всего пицот!

Георгий оторвался от Насти.

– Не, мать. Медведи нам не нужны. Мы сами звери дикие.

Проводница выглянула из вагона:

– Эй, влюбленные! Отправляемся! Останетесь тут памятником!

Они вбежали в вагон в последнюю секунду, когда поезд уже дернулся.