Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 26)
Поезд начал петлять. Начался серпантин. Туннели. Темнота – свет – темнота – свет. Как стробоскоп. И вдруг – море. Оно появилось справа, огромное, серое, бескрайнее. Оно билось о берег, накатывало волнами на гальку. Железная дорога шла прямо по кромке прибоя. Казалось, поезд сейчас съедет в воду и поплывет как пароход.
– Море! – выдохнула Настя. Она улыбалась. Впервые за двое суток она улыбалась не нервно, а счастливо. – Какое оно… большое. И страшное. – Оно честное, – сказал Георгий. – Оно не врет.
Адлер. Конечная. Поезд замедлил ход, проползая мимо пальм, припорошенных… нет, не снегом. Пылью? Или это иней? Вокзал в Адлере был новым, огромным, стеклянно-бетонным монстром, построенным к Олимпиаде. Он выглядел здесь так же неуместно, как инопланетный корабль в деревне.
Они вышли на перрон. Влажный, соленый ветер ударил в лицо. Крики чаек перекрывали объявления диктора. Георгий вдохнул полной грудью. – Чувствуешь? – спросил он. – Пахнет йодом и свободой. – Пахнет чебуреками и таксистами, – рассмеялась Настя.
К ним тут же подбежали трое смуглых мужчин в кепках. – Такси ннада? Сочи, Поляна, Абхазия? Недорого, брат! Жилье есть? Комната у моря, душ, мангал!
Георгий посмотрел на Настю. Она стояла с сумкой, в своем пальто, растрепанная, уставшая, но живая. На фоне пальм и бетонного вокзала. – Куда, командир? – наседал таксист.
Георгий поправил рюкзак.
– К морю, шеф, – повторил Георгий. – В частный сектор. Туда, где подешевле и поближе к волнам.
Таксист, смуглый мужчина лет пятидесяти с золотым зубом и глазами философа-стоика, кивнул, словно Георгий попросил отвезти его в Шамбалу. – Частный сектор, брат, это понятие растяжимое. У нас тут везде частный сектор, кроме олимпийских объектов. Но я понял. Тебе к тете Седе надо. У нее мандарины в саду, море через забор и цены как для родственников. Садись.
Они загрузились в старую «Тойоту», которая пахла четками и дешевым ароматизатором «Елочка». Машина рванула с места так, будто участвовала в «Формуле-1». Адлер за окном был хаотичным нагромождением бетона, стекла, рекламных вывесок и пальм. Это был архитектурный винегрет. Здесь элитные отели соседствовали с покосившимися сараями, а над всем этим нависала эстакада новой дороги.
– Меня Сурен зовут, – представился водитель, лавируя между автобусом и «Гелендвагеном». – Вы отдыхать или прятаться? – А заметно? – спросила Настя, вцепившись в ручку двери. – Конечно. Зимой в Адлер едут или лыжники – у них лыжи торчат. Или пенсионеры – у них путевки в санаторий. Или такие, как вы. С глазами по пять копеек и одной сумкой. Любовь? – Она самая, – подтвердил Георгий. – Отягченная обстоятельствами.
– Любовь – это хорошо. Любовь здесь лечится чачей и хинкали. У тети Седы лучшая чача на побережье. Отвечаю.
Они свернули с главной дороги в лабиринт узких улочек. Здесь асфальт заканчивался и начиналась жижа. Дома стояли вплотную друг к другу, соревнуясь в высоте заборов. «Гостевой дом У Ашота», «Отель Парадиз», «Комнаты у моря». Все вывески были мокрыми и немного грустными. Несезон. Курорт спал, укрывшись туманом.
– Приехали, – Сурен затормозил у зеленых железных ворот, увитых плющом. – «Уютный дворик». Тетя Седа! Принимай беженцев!
На крыльцо двухэтажного дома, обшитого сайдингом, вышла женщина монументальных размеров. В теплом халате и галошах на босу ногу. Она окинула Георгия и Настю взглядом, которым обычно таможенники просвечивают багаж на наличие наркотиков. – Зимой не сдаю, – отрезала она. – Отопления нет, сыро. Идите в отель.
– Тетя Седа, не обижай людей! – вступился Сурен. – Это художники из Питера. Интеллигенция. Им не нужен отель, им нужен колорит. И бюджет у них… скромный. Георгий вышел вперед. – Нам нужна крыша, тетя Седа. И розетка. И вид на море, если можно. Мы заплатим. Сразу за неделю.
Слово «сразу» подействовало магически. – За неделю… – Седа смягчилась. – Есть летняя кухня. Я там обогреватель поставила, кошку греть. Если кошку не выгоните – живите. Пятьсот рублей сутки. – Пятьсот? – Настя округлила глаза. Это была цена чашки кофе в ее привычном мире. – Берем.
Они расплатились с Суреном, который на прощание вручил Георгию визитку: «Экскурсии, джиппинг, свадьбы, разводы. Звони круглосуточно». Вошли во двор. Двор был засажен хурмой и мандаринами. Оранжевые шары висели на ветках, яркие, как елочные игрушки. Под ногами хлюпала грязь. «Летняя кухня» оказалась пристройкой из пеноблоков. Внутри стояли две панцирные кровати, стол, накрытый клеенкой, и масляный обогреватель, который щелкал, пытаясь согреть вселенную. На одной из кроватей сидела трехцветная кошка и смотрела на новых жильцов с презрением.
– Душ и туалет во дворе, – сообщила Седа. – Вода горячая есть, если бойлер не капризничает. Постельное белье дам. Чайник есть. Плитка есть. Жить можно. Она ушла, оставив их одних.
Настя села на кровать. Пружины взвизгнули. Она огляделась. Облупленная краска на стенах. Паутина в углу. Запах сырости и кошачьего корма. – Это дно, Жора, – сказала она тихо. – Это полное, абсолютное дно. – Нет, – Георгий поставил рюкзак на стол. – Это старт. Это чистый лист. Здесь нет бежевой плитки. Здесь есть только мы и этот обогреватель. Он подошел к ней, присел на корточки (колени хрустнули – привет дяде Вите). – Ты жалеешь? Настя посмотрела на него. Потом на кошку. Потом на мандарины за окном. – Я пока не поняла. Я в шоке. Но… мне почему-то смешно. И она рассмеялась. Нервно, громко.
– Отлично. Смех – это защитная реакция организма на идиотизм ситуации. А теперь – к морю. Сурен обещал, что оно за забором.
Они вышли из своего нового жилища. До моря действительно было сто метров. Нужно было пройти через калитку, пересечь железнодорожные пути (в неположенном месте, конечно) и спуститься по бетонным ступеням. Пляж был пустым. Галька, мокрая и серая, блестела. Море штормило. Оно было не лазурным, как на открытках. Оно было цвета грязной шинели, с белыми барашками пены. Оно ревело, накатывая на берег и утаскивая камни обратно в бездну.
Георгий и Настя сели на большое бревно, выброшенное штормом. Ветер здесь был пронизывающим. Он пах солью, йодом и гниющими водорослями. Георгий достал остатки коньяка. Налил в стаканчики. – Ну, с прибытием. Мы в Адлере. Мы в «летней кухне» с кошкой. У нас есть тридцать с лишним тысяч рублей и целая жизнь впереди.
Настя выпила залпом. – Жора, – сказала она, глядя на волны. – А ведь Борис сейчас, наверное, пишет заявление в полицию. О похищении. – Пусть пишет. Мы совершеннолетние. Мы похитили сами себя. – А работа? Ты же бросил Михалыча. – Михалыч поймет. У него текучка кадров. Найдет другого Пикассо. А вот другого меня у тебя не будет.
Они сидели долго. Стемнело. Море превратилось в черную, ревущую массу, слившуюся с небом. Огоньки кораблей на горизонте казались звездами, упавшими в воду. Стало холодно. По-настоящему холодно, до дрожи.
– Пойдем домой, – сказала Настя. – Слово «домой» звучит странно применительно к сараю тети Седы, но там хотя бы есть обогреватель. – И кошка. Кошка – это душа дома.
Они вернулись. В комнате было тепло. Обогреватель справился. Настя, соорудив из свитеров подобие пижамы, забралась под одеяло. Оно пахло лавандой и старостью. Георгий лег на соседнюю кровать. Кошка, подумав, перебралась к нему и легла в ноги. – Ты нравишься Муське, – заметил он. – Это хороший знак. Животные чувствуют хороших людей. – Я не хороший человек, Жора. Я сбежавшая невеста. Я истеричка. Я ем дешевую колбасу и сплю в сарае. – Ты живая. Это главное.
Георгий смотрел в потолок. Там, в свете уличного фонаря, ползала муха. Сонная, зимняя муха, которая не знала, что она должна спать. В голове крутилась мысль, которую он пытался поймать весь день. Композиция. Вся его жизнь до этого была статичным натюрмортом. Пыльным, застывшим. А теперь началась динамика. Поезд, такси, море, шторм. Жизнь превратилась в марину. В пейзаж с бурей. И в этой буре он, Георгий, впервые чувствовал себя капитаном, а не обломком кораблекрушения.
– Жора? – позвала Настя из темноты. – М? – А мы завтра купим мандарины? Прямо с дерева? – Купим. Или украдем у тети Седы. Это добавит адреналина. – Спокойной ночи, капитан. – Спокойной ночи, юнга.
За стеной шумело море. По крыше начали стучать первые капли дождя. Адлерский зимний дождь – бесконечный, нудный, смывающий все следы. Но здесь, под одеялом, пахнущим лавандой, было сухо.
Утро в Адлере не наступило. Вместо него просто стало немного светлее. Небо, затянутое плотной, как войлок, пеленой, висело так низко, что казалось, его можно потрогать, если встать на цыпочки. Дождь лил с монотонностью старого, заезженного винила. Это был не летний, веселый ливень, и не питерская морось. Это был субтропический зимний дождь – плотный, теплый и бесконечный. Он превращал мир в аквариум.
Георгий проснулся от холода. Масляный обогреватель, который вечером так бодро щелкал, теперь молчал. Видимо, электричество в частном секторе тоже решило взять выходной. В комнате пахло сыростью, остывшим чаем и мандаринами, которые тетя Седа все-таки принесла им вчера вечером в качестве «комплимента от шефа».
Настя спала, зарывшись в одеяла так, что наружу торчал только нос. Кошка Муська, предательница, сбежала – видимо, туда, где теплее.