Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 22)
А где-то там будет Настя. Жена старого Бориса. Или уже вдова. В бежевой квартире. Вспоминает ли она его? Или стыдится, как Витя стыдится Лены?
"Нельзя предавать тех, кто в тебя верит".
Но Настя в него не верит. Она верит в Бориса.
Или нет?
"Я люблю тебя. Но я выйду за него".
Георгий достал телефон. Он все еще был выключен.
Нажал кнопку включения.
Экран загорелся. Загрузка. Логотип. Поиск сети.
Пилик. Пилик. Пилик.
Посыпались сообщения.
"Вам звонили…" "Вам звонили…"
Пять пропущенных от Насти. Вчера вечером. Сегодня утром.
И одно смс. Пришло час назад.
Георгий прочитал сообщение два раза.
Посмотрел на спящего Витю.
Поезд подъезжал к Финляндскому вокзалу.
"Если ты сейчас не сделаешь что-то резкое".
Георгий понял, что время пришло. Время спрыгнуть с поезда. Или, наоборот, запрыгнуть в последний вагон.
Поезд остановился.
– Витя, вставай, – Георгий потряс соседа за плечо. – Приехали.
– А? Что? – Витя открыл мутные глаза. – Где мы?
– Мы в настоящем, Витя. И мне нужно бежать.
Они вышли на перрон.
– Ты сам доберешься? – спросил Георгий.
– Доберусь. Я же конкистадор в панцире железном, – усмехнулся Витя, прижимая книгу. – Беги, Жора. Беги, пока колени не вытянулись.
Георгий кивнул. И побежал.
Он бежал к метро, перепрыгивая через лужи. В кармане звенели деньги, заработанные на кладбище. В голове звучали слова Вити. А в сердце… в сердце разгорался тот самый пожар, который он так старательно тушил серыми красками всю неделю.
Она едет к нему. Она бросила торт. Она бросила Бориса (хотя бы на час).
Это был шанс. Возможно, последний.
Закон исключенного третьего. Аристотель был дураком. Третье дано. Третье – это безумие.
Георгий влетел в метро.
Пророк в вытянутых коленях остался на перроне со своим прошлым. А Георгий несся навстречу своему будущему, которое ждало его на грязной лестничной клетке пятого этажа.
Георгий бежал от метро так, словно за ним гнались все демоны его прошлого: Аркадий с пачкой денег, Элеонора Витальевна с калькулятором и сам он – двадцатилетней давности, полный надежд. В кармане пальто подпрыгивали ключи и телефон, который снова начал вибрировать, но Георгий не доставал его. Он боялся, что если остановится посмотреть на экран, магия момента рассеется.
Двор его дома был пустым и гулким, как колодец, из которого вычерпали воду. Георгий влетел в парадную. Лифта не было, и это было к лучшему. Бег по ступеням выбивал из легких остатки страха, заменяя его чистой, животной потребностью в кислороде и действии.
Первый этаж. Запах кошек.
Второй этаж. Ругань соседей.
Третий этаж. Тишина.
Четвертый.
На площадке между четвертым и пятым он остановился. Дыхание срывалось на хрип. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь пробить кадык.
Он поднял голову.
Она сидела на верхней ступеньке, прямо на холодном бетоне, подстелив под себя какой-то глянцевый журнал, который вытащила из почтового ящика. Настя.
Она не была похожа на героиню романтического фильма. Никаких летящих шарфов и томных поз. Она сидела, ссутулившись, обхватив колени руками. На ней было то самое бежевое пальто, но теперь оно казалось мятым и каким-то потухшим. Рядом стояла сумка – дорогая кожаная сумка, которая сейчас выглядела как мешок с кирпичами.
Услышав его шаги, она подняла голову.
Лицо её было бледным, почти прозрачным в тусклом свете лампочки Ильича. Тушь не размазалась – Настя умела плакать внутрь, не портя макияж. Но в глазах была такая вселенская усталость, что Георгию захотелось взвыть.
– Ты долго, – сказала она. Голос был хриплым. – Я уже прочитала состав освежителя воздуха на баллончике, который кто-то выставил за дверь. Очень познавательно.
Георгий преодолел последние ступени. Он хотел броситься к ней, обнять, поднять с холодного пола, но замер в двух шагах. Между ними всё ещё стояла невидимая стена из недосказанности, обид и бежевой плитки.
– Я был на Удельной, – сказал он, пытаясь отдышаться. – С Витей. Мы искали прошлое.
– Нашли?
– Да. Оно стоило пятьдесят рублей. И оно было ужасным.
Настя усмехнулась. Усмешка получилась кривой.
– А мое будущее стоило три миллиона. Свадебный бюджет. И оно тоже оказалось ужасным, Жора.
Она медленно встала. Журнал из-под неё упал на пол – с обложки улыбалась счастливая домохозяйка с набором кастрюль.
– Я ушла, – сказала Настя просто. – Я сидела на дегустации. Мы пробовали начинки. «Красный бархат», «Сникерс», «Пьяная вишня». Борис сидел рядом и рассуждал о калорийности. Он сказал: «Настя, тебе лучше не брать шоколадный, ты и так поправилась на полкило». И тут у меня в голове что-то щелкнуло. Как выключатель.
Она сделала шаг к нему.
– Я представила, что так будет всегда. Всю жизнь. Он будет считать мои калории, мои деньги, мои эмоции. Он будет любить меня, да. Но как любят дорогую машину – вовремя менять масло и не давать газовать на поворотах. И я встала.
– И что ты сделала?
– Я взяла кусок торта «Пьяная вишня». И размазала его по его идеальной рубашке.
Георгий округлил глаза.
– Ты шутишь.
– Нет. Это было некрасиво. Это было по-бабски. Но, боже мой, Жора, как же это было приятно! Он закричал: «Ты с ума сошла! Это "Ральф Лорен"!». А я сказала: «А это – моя жизнь, Боря. И она мне не по размеру». И ушла.
Георгий смотрел на неё и видел ту самую Настю, которую он рисовал на крыше два года назад. Сумасшедшую. Живую. Неудобную.
– И ты приехала сюда, – констатировал он.
– Мне больше некуда ехать. К родителям нельзя – они меня убьют. Подруги будут читать мораль. Ты – единственный, кто поймет. Ведь ты такой же псих.
Георгий достал ключи. Руки все еще были грязными от рыночной пыли, но теперь это не имело значения.