Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 17)
Теперь Георгий был чист. У него была крыша над головой, еда в холодильнике (пельмени, майонез, нормальный чай) и работа.
Но у него не было сил.
Каждый вечер он возвращался домой, падал на диван и смотрел в потолок. Руки вибрировали. Это была профессиональная деформация – «синдром машинки». Мышцы продолжали сокращаться, имитируя работу инструмента. Взять в такую руку кисть было невозможно. Он пробовал один раз – линия получалась такой, будто у него болезнь Паркинсона.
Творчество умерло. Осталось ремесло.
И осталась Настя.
Она звонила. Она звонила не днем, когда он был в грохочущем цеху (и слава богу), а ночью. Точнее, в тот самый час волка, между тремя и четырьмя утра, когда бессонница становится невыносимой, а одиночество – осязаемым.
Сегодняшняя ночь не стала исключением.
Георгий проснулся от вибрации телефона, который лежал на полу рядом с диваном. Он не ставил звук, но жужжание телефона по паркету напоминало звук его гравировальной машинки.
На экране светилось:«Настя (не брать)». Он переименовал её так два дня назад, в приступе самосохранения.
Он посмотрел на время. 03:12.
– Если не возьму, она будет звонить до утра, – пробормотал он и провел пальцем по экрану.
– Алло.
– Ты спишь? – голос Насти был удивительно бодрым, но с той звенящей ноткой, которая выдавала истерику на грани срыва.
– Нет, я репетирую позу для саркофага. Руки на груди, нос в потолок. Очень удобно.
– Не шути. Мне нужно поговорить. Борис… он дышит.
– Это свойственно живым организмам, Настя. Борис жив, значит, он потребляет кислород.
– Ты не понимаешь! Он дышит
Георгий сел, прислонившись спиной к холодной стене. Потянулся за сигаретами.
– Разбуди его. Скажи, что тебе приснился кошмар.
– Не могу. Он устал. Он сегодня удалил три сложных зуба мудрости. Он герой труда. А я? Я просто паразитка, которая не может выбрать салфетки для банкета.
Слышно было, как она чиркнула зажигалкой.
– Ты куришь в квартире? – спросил Георгий.
– Я на балконе. Тут холодно, минус пять. Я в одной футболке Бориса. Надеюсь заболеть воспалением легких и умереть до свадьбы. Это был бы благородный выход. «Невеста скончалась от переохлаждения, скорбя о своей загубленной юности». Красиво?
– Пошло, – отрезал Георгий. – В духе плохих романов. Если хочешь заболеть, иди работать ко мне на кладбище. Там ветер с залива и гранитная крошка. Гарантирую силикоз и ревматизм через месяц.
– Как там твои мертвецы?
– Молчат. Они идеальные собеседники. Не храпят, не требуют салфеток, не звонят в три ночи. Я начинаю их любить больше, чем живых.
Настя помолчала. В трубке был слышен шум ветра и далекий гул ночного города.
– Я составила список гостей, – сказала она вдруг совершенно другим, трезвым тоном. – Сто пятьдесят человек. Половину я не знаю. Родственники из Саратова, партнеры по клинике, какие-то нужные люди. Я спросила Бориса: «Зачем нам дядя Коля из Сызрани, которого ты видел один раз в пять лет?». А он сказал: «Это приличия, Настя. Семья – это связи».
– Он прав. Семья – это грибница. Ты не можешь быть отдельным грибом, ты часть системы.
– Я не хочу быть грибом! Я хочу быть… я не знаю… птицей.
– Птицы на свадьбах обычно в виде жареных перепелов.
– Жора, прекрати! – она почти крикнула, но тут же понизила голос до шепота. – Почему ты такой злой? Ты же раньше был другим. Ты читал мне стихи. Ты говорил, что мы улетим на воздушном шаре.
– Жора-поэт умер. Его забила камнями реальность. Теперь есть Георгий-гравер. Он циник, он в пыли, и у него завтра смена.
– Ты меня ненавидишь?
Георгий затянулся. Дым наполнил легкие, смешиваясь с остатками цементной взвеси.
– Я тебе завидую, Настя. У тебя есть выбор между лососем и курицей. А у меня выбор между черным гранитом и серым гранитом. У тебя драма: «Ах, я не люблю своего идеального жениха». А у меня драма: «Как отмыть руки, чтобы они не выглядели как у шахтера».
– Приезжай, – сказала она вдруг. – Прямо сейчас. Борис спит. Я открою. Мы посидим на кухне, выпьем вина. Просто посидим. Мне страшно одной.
Искушение было великим. Прыгнуть в такси (теперь у него были деньги на такси), приехать в теплую, пахнущую дорогим кондиционером квартиру, увидеть её в футболке Бориса…
Но он посмотрел на свои руки. На въевшуюся в кутикулу черноту. На мозоль от машинки на указательном пальце.
Он не вписывался в её интерьер. Он был грязным пятном на её бежевой плитке.
– Нет, – сказал он.
– Почему?
– Потому что я сплю. И ты спишь. Это всё сон, Настя. Тебе снится, что ты звонишь бывшему любовнику, а мне снится, что я отказываюсь от счастья. Утром мы проснемся, и всё будет правильно. Ты выберешь салфетки цвета «айвори», а я выбью эпитафию «Помним, любим, скорбим».
– Ты сволочь, – сказала она без злости, с какой-то обреченной нежностью.
– Я знаю. Спокойной ночи, невеста.
Он нажал «отбой».
Телефон погас. Интервал между гудками стал бесконечным.
Георгий лежал в темноте и слушал, как бьется его сердце. Оно билось неровно, с перебоями. Аритмия одиночества.
Он думал о том, что они с Настей похожи на двух космонавтов, у которых заканчивается кислород. Только она в комфортабельном шаттле, который летит не туда, а он – в открытом космосе, в рваном скафандре. И они переговариваются по радиосвязи, понимая, что стыковки не будет.
Через десять минут пришло сообщение.
Георгий не стал отвечать. Он знал, что это правда. Довлатов бы оценил этот пассаж. «Мало надежды», как и было в плане.
Следующий день на кладбище выдался пасмурным. Небо висело так низко, что кресты на могилах казались антеннами, упирающимися в тучи.
Георгий работал над портретом женщины средних лет. Заказчик, муж, принес фото двадцатилетней давности и попросил: «Сделай, как тут, только добавь немного мудрости в глазах». Добавить мудрости – это значит добавить теней под глазами и опустить уголки губ. Георгий это умел.
В обед к нему в каморку зашел Михалыч. Он был возбужден, что для флегматичного каменотеса было редкостью.
– Жора, откладывай бабку. Есть халтура века.
– Опять цыгане? Золотой танк хотят?
– Бери выше. Братва. Из 90-х, которые выжили и легализовались. У них там какой-то авторитет старый помер, «Кефир» кличка. Хотят памятник. Но не простой, а художественный. Чтобы не просто морда, а сюжет. Типа он сидит за столом, на столе общак, а за окном – купола.
– Купола? – Георгий усмехнулся. – Михалыч, это же китч.
– Это деньги, Жора. Они платят налом, сразу. Пятьдесят штук, если эскиз понравится. Я сказал, у меня есть художник от бога. Пикассо местного разлива. Поедешь на переговоры?
Пятьдесят тысяч. Это два с половиной месяца аренды. Или новые краски. Или… кольцо.
Мысль о кольце ужалила его внезапно. Зачем ему кольцо? Сделать предложение Насте? «Дорогая, выходи за меня, я купил это кольцо на деньги братвы за портрет Кефира». Романтика, достойная Балабанова.
– Поеду, – сказал Георгий. – Чего не поехать. Я теперь специалист по куполам и авторитетам.
Переговоры проходили прямо на кладбище, у свежевырытой могилы на «аллее героев» (так называли VIP-сектор). Заказчики – два шкафа в кожаных куртках и один в пальто, явно главный – осмотрели Георгия с ног до головы.
– Художник? – спросил главный, которого звали Эдуард.