Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 8)

Георгий чокнулся. Выпил. Виски был божественным. Он обволакивал горло, смывая вкус дешевой водки и унижения.

– Я не идиот, Аркаша. Я – принцип.

– Принцип – это то, чем прикрывают голую задницу, когда не хватает денег на штаны, – парировал Аркадий. – Посмотри на меня. Я рисую то, что просят. Да, я нарисовал мэра в образе Петра Первого. Да, это китч. Но за этот китч я купил квартиру на Петроградке и мастерскую с панорамными окнами. А ты? Что ты нарисовал за последний год? Того дохлого голубя?

– Летающий огурец, – поправил Георгий.

– Что?

– Я нарисовал летающий огурец. С улыбкой.

Аркадий посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалась смесь жалости и брезгливости.

– Ты безнадежен. Знаешь, я ведь мог бы тебе помочь. У меня есть заказ. Оформление ресторана для депутатов. Нужно нарисовать фрески. Типа «Пир во время чумы», только без чумы и с красивыми женщинами. Платять щедро. Я могу взять тебя в подмастерья. Будешь мешать краски, рисовать виноград и задние планы.

Георгий сжал стакан так, что побелели костяшки пальцев. Предложение висело в воздухе, как жирная муха. Подмастерье. Рисовать виноград для депутатов. Это были деньги. Реальные деньги, которые могли бы решить вопрос с долгами, позволить купить Насте цветы, а не воровать их с клумбы, купить нормальные краски.

Но это означало предать всё. Предать того двадцатилетнего Жору, который клялся на томике Ван Гога, что никогда не продастся.

И тут Георгий понял, почему Настя выбрала Бориса. Дело было не в деньгах. Дело было в способности идти на компромисс с реальностью. Настя умела это делать. Аркадий умел. А Георгий был инвалидом адаптации. У него отсутствовал орган, отвечающий за гибкость позвоночника.

– Нет, – сказал он. – Рисуй свой виноград сам. Я лучше сдохну под забором, но с чистой совестью.

Аркадий вздохнул и покачал головой.

– Гордыня, Жора. Смертный грех. Ну, как знаешь. Мое дело предложить.

Он допил виски и жестом показал Харону повторить.

– А как там твоя муза? – спросил Аркадий, меняя тему. – Настя, кажется? Всё еще бегает к тебе, чтобы глотнуть воздуха свободы в твоем подвале?

– Она выходит замуж.

Слова упали тяжело, как камни в колодец.

Аркадий присвистнул.

– За того стоматолога? Ну, разумно. У бабы часики тикают. Ей нужно гнездо, а не сквозняк. Ты ведь понимаешь, что это конец?

– Понимаю.

– И что будешь делать?

Георгий посмотрел на свое отражение в зеркале за барной стойкой. Там сидел лохматый, небритый мужик с глазами побитой собаки.

– Буду пить твой виски, Аркадий. И радоваться, что я не ты.

– Почему это?

– Потому что когда Настя уйдет, мне будет больно по-настоящему. Живой болью. А ты, когда твоя жена-модель уйдет к кому-то богаче, будешь чувствовать только досаду от неудачной инвестиции. Ты мертвый, Аркаша. Ты в золотой раме, но ты мертвый. А я живой. Голодный, пьяный, несчастный, но живой.

Аркадий на секунду замер. Маска благополучия на его лице дала трещину. Что-то мелькнуло в его глазах – тоска? Зависть? Но он быстро взял себя в руки.

– Красиво говоришь, – усмехнулся он. – Тост для похорон. Давай, Жора. За нас, живых мертвецов.

Они выпили снова.

Закон исключенного третьего. Георгий крутил эту мысль в голове, пока алкоголь начал размывать границы реальности. Логика говорила: либо А, либо не А. Либо успех, либо провал. Либо любовь, либо одиночество.

Но Георгий вдруг понял, что логика ошибается. Есть третье состояние. Это состояние между ударами сердца. Между вдохом и выдохом. Между моментом, когда ты подносишь кисть к холсту, и моментом, когда она касается ткани. В этом промежутке возможно всё. В этом промежутке ты бессмертен, богат и любим.

Вся его жизнь была попыткой растянуть этот промежуток до бесконечности. Жить в зазоре между реальностью и мечтой.

– Знаешь, – сказал он вдруг Аркадию, который уже кому-то звонил по своему последнему «айфону». – Я ведь нарисовал её сегодня. Углем.

– Кого? – Аркадий прикрыл трубку рукой.

– Настю. Это лучший мой рисунок.

– Продай его мне.

Георгий удивленно посмотрел на друга.

– Зачем?

– Повешу у себя в кабинете. Буду смотреть и помнить, что где-то есть женщины, которые любят неудачников. Это… вдохновляет. Пятьдесят тысяч. Прямо сейчас переводом.

Пятьдесят тысяч. Это было два месяца аренды студии. Это были краски. Это была еда. Это была возможность купить костюм и прийти на свадьбу Насти человеком.

Георгий полез в карман куртки. Пальцы нащупали сложенный вчетверо лист плотной бумаги, который он сунул туда перед уходом. Рисунок углем. Настя-Медуза. Настя-Ветер.

Он вытащил лист. Развернул его на барной стойке. Уголь немного смазался, но от этого рисунок стал только живее, драматичнее. Черно-белое лицо смотрело на них с бумажного листа с немым вопросом.

Аркадий отложил телефон.

– Да, – сказал он профессиональным тоном. – Это сильно. В этом есть нерв. Беру.

Он уже открыл приложение банка на телефоне.

Георгий смотрел на рисунок. На эти глаза, которые он любил. Продать её лицо Аркадию? Чтобы оно висело среди портретов чиновников, впитало запах дорогих сигар и лицемерия? Чтобы Аркадий хвастался гостям: «А это работа моего друга-нищеброда, купил по дешевке»?

Это было бы предательством похуже, чем рисовать виноград для депутатов. Это было бы продажей души. Причем не своей, а её.

– Нет, – сказал Георгий.

– Мало? – деловито спросил Аркадий. – Семьдесят?

Георгий медленно, аккуратно разорвал рисунок пополам. Потом еще раз. И еще. Клочки бумаги упали в пепельницу, смешиваясь с серым пеплом.

Аркадий смотрел на это с открытым ртом.

– Ты псих, – выдохнул он. – Ты реальный псих. Семьдесят кусков в пепельницу.

– Это не продается, – спокойно сказал Георгий. – Некоторые вещи не имеют цены. Это и есть закон исключенного третьего, Аркаша. Либо вещь бесценна, либо она ничего не стоит. Середины нет.

Он встал с табурета. Его немного качнуло. Вторая глава его романа заканчивалась. Он потерял Настю. Он отказался от денег. Он уничтожил свой лучший рисунок.

Он был абсолютно, кристально, совершенно нищ. И в этой нищете он почувствовал странную, звенящую легкость. Ему больше нечего было терять. А значит, он был абсолютно свободен.

– Наливай, – сказал он Харону, снова садясь. – Теперь можно пить по-настоящему. Глава закончилась.

– Какая глава? – не понял Аркадий.

– Глава про надежду, – ответил Георгий, глядя на клочки бумаги в пепельнице. – Теперь начинается глава про безумие.

За окном бара окончательно стемнело. Город зажег фонари, готовясь к долгой, холодной ночи. Георгий подвинул к себе бутылку виски, которую Аркадий опрометчиво оставил без присмотра.

– Кстати, – сказал он, наполняя стакан до краев. – Глава третья будет называться не «Старые друзья», как я думал.

– А как? – спросил Аркадий, завороженно глядя на то, как Георгий уничтожает элитный алкоголь.

– Она будет называться «Похмелье совести», – усмехнулся Георгий. – Но это будет завтра. А сегодня… сегодня мы пьем за тех, кто в море. И за тех, кто утонул у берега.

Он опрокинул стакан, чувствуя, как тьма внутри него встречается с тьмой снаружи, заключая перемирие.

Глава 3. Анатомия падения с видом на Неву

К десяти вечера бар «Угрюмый мазок» перестал быть просто помещением и превратился в батискаф, который медленно погружался на дно Марианской впадины петербургской ночи. Давление снаружи росло, но внутри, благодаря усилиям Харона и кредитке Аркадия, поддерживалась искусственная атмосфера праздника.