Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 7)

– Закон исключенного третьего, – ответил Георгий. – Фундаментальный закон логики или не . Третьего не дано.

– А, – равнодушно кивнул Харон. – Ну, за логику.

Георгий выпил водку залпом. Холодный огонь прокатился по пищеводу, ударил в желудок и тут же взорвался теплом в затылке. Он запил соком. Вкус томатов напомнил ему о лете. О том лете, когда они познакомились.

Воспоминание накатило неожиданно, яркое и болезненное, как вспышка мигрени.

Это было два года назад. Галерея современного искусства «Этажи». Очередная модная выставка под названием «Концептуальная пустота». Георгий пришел туда, чтобы бесплатно выпить вина на фуршете и позлословить. Он стоял перед картиной, представлявшей собой абсолютно белый холст с приклеенной посередине жвачкой, и громко объяснял своему приятелю, что это не искусство, а плевок в вечность.

– Вы просто завидуете, – раздался голос за его спиной.

Он обернулся. Там стояла Настя. В красном платье, которое сидело на ней так, будто было продолжением её кожи. В руках она держала бокал с дешевым игристым, но держала его как королевский скипетр.

– Завидую чему? – спросил тогда Георгий, нагло глядя ей в декольте. – Способности продать жвачку за пять тысяч евро? Да, этому я завидую. Я свою жвачку обычно выплевываю в урну. Бесплатно.

– Это метафора, – сказала она серьезно, но в глазах плясали черти. – Жвачка – это мы. Общество потребления. Мы приклеены к пустоте.

– Девушка, – усмехнулся Георгий. – Если бы я хотел послушать банальности, я бы включил телевизор. Я – Георгий. Гений в отпуске.

– Настя. Жертва моды и обстоятельств.

Они ушли с выставки через двадцать минут. Гуляли по Лиговскому проспекту под дождем, пили кофе в какой-то круглосуточной забегаловке, говорили обо всем сразу. Она рассказала ему, что работает пиарщиком в строительной фирме, ненавидит начальника и мечтает написать книгу сказок для взрослых. Он рассказал ей, что мир живописи мертв, и он – единственный некромант, который пытается его оживить.

В ту ночь он не повел её к себе. Он был слишком пьян от её присутствия. Он просто посадил её в такси и пообещал нарисовать её портрет на крыле самолета.

– Почему на крыле? – спросила она через опущенное стекло.

– Потому что ты улетишь, а я останусь, – ответил он.

Пророчество сбылось. Только самолетом оказался стоматолог Борис.

Георгий посмотрел на пустую рюмку. Воспоминание выцвело, оставив после себя горечь, которая не перебивалась даже томатным соком.

Тогда, два года назад, он мог бы всё изменить. Мог бы найти нормальную работу (дизайнером, оформителем, да хоть учителем рисования). Мог бы снять квартиру получше. Мог бы стать для неё тем самым , которое она выбрала бы без колебаний.

Но он выбрал другое. Он выбрал «честное безделье». Он выбрал свободу просыпаться в полдень и страдать. И теперь он расплачивался за этот выбор.

В бар зашла компания шумных студентов. Они громко смеялись, стряхивая капли дождя с курток. Их молодость и энергия раздражали. Они еще не знали, что жизнь – это не шведский стол, а конвейер, где тебя рано или поздно упакуют в коробку с надписью «Стабильность» или выкинут в брак как «Некондицию».

Георгий отвернулся от зала.

– Повторить? – спросил Харон, заметив его взгляд.

– Денег нет, – напомнил Георгий. – Кредит доверия открыт?

– До зарплаты, – кивнул бармен и налил еще. – Но это последний. У меня учет.

– Ты святой человек, Костя. Тебе надо иконы писать, а не коктейли мешать.

Вторая рюмка пошла легче. Мысли стали четче, но циничнее.

На самом деле, думал Георгий, он сделал Насте подарок. Он подарил ей идеальную биографию. Через десять лет, сидя в своем загородном доме, она будет рассказывать подругам за бокалом кьянти о своей «бурной молодости». О безумном художнике, который рисовал огурцы и читал ей стихи Бродского на крыше. Этот роман станет её личной легендой, изюминкой в пресной булке благополучия. Она будет вспоминать его с легкой грустью, забыв про запах скипидара, про отсутствие денег и про то, как она рыдала над образцами штор.

Память – отличный редактор. Она вырезает скучные сцены и оставляет только красивые кадры.

Он – Георгий – станет просто главой в её книге. Не самой длинной, но самой яркой.

– За искусство быть воспоминанием, – прошептал он и опрокинул вторую.

Алкоголь окончательно развязал узел в груди. Стало всё равно. Борис, шторы, плитка, выставки, долги – всё это отодвинулось за мутное стекло, стало неважным. Остался только он, барная стойка и приятная тяжесть в теле.

Он достал из кармана угольный карандаш – огрызок, который всегда носил с собой. На бумажной салфетке под стаканом он начал рисовать.

Линии ложились сами собой. Профиль Харона. Изгиб шеи бутылки. Окно с решеткой. И маленькая фигурка девушки, уходящей в это окно.

– Красиво, – сказал Харон, заглядывая через плечо. – Похожа на ту, которая с тобой приходила. Истеричка такая, с дорогими сумками.

– Она не истеричка, – лениво возразил Георгий. – Она просто живая женщина в мире пластиковых манекенов.

– Бросила тебя?

– Мы пришли к консенсусу. Я остаюсь в жопе, она идет в рай. Разделение сфер влияния.

– Ну и дура, – вынес вердикт Харон. – Ты талантливый, Жора. Просто ленивый как тюлень.

– Тюлени – прекрасные животные. Они лежат на камнях и созерцают море. Это высшая форма существования.

Георгий смял салфетку. Рисунок исчез. Искусство должно быть мимолетным. Как и отношения.

Дверь бара снова скрипнула. В проеме показался силуэт, который Георгий узнал бы даже в состоянии клинической смерти. Это был не Настя. И не кредитор.

Это был Аркадий. Его однокурсник по академии. Тот самый, который предал идеалы чистого искусства ради портретов губернаторов и их жен. Аркадий был одет в пальто из кашемира, шарф был повязан артистичным узлом, а лицо лоснилось от сытости и удачи.

Аркадий замер на пороге, оглядывая зал, как барин оглядывает конюшню. Его взгляд наткнулся на Георгия.

– Жорж! – воскликнул Аркадий, раскинув руки. – Старина! Какая встреча! Я знал, что найду тебя в этом склепе!

Георгий вздохнул. Вторая глава заканчивалась. Время одиночества истекло. Начиналась третья глава – время искушений, пьяных разговоров и сравнения чужого успеха со своим провалом.

Он медленно повернулся на табурете, изображая на лице самую саркастичную улыбку, на которую был способен.

– Привет, Аркаша, – сказал он. – Пришел заказать портрет любимой собачки мэра? Или просто решил вдохнуть запах бедности, чтобы лучше ценить свой «Бентли»?

Аркадий рассмеялся, подходя ближе. От него пахло дорогим табаком и успехом. Тем самым запахом, который так нравился Насте.

– Я пришел угостить тебя, дурак, – сказал Аркадий, хлопая его по плечу. – У меня сегодня праздник. Я продал серию «Лица власти». И я хочу напиться с единственным честным человеком в этом городе.

Георгий посмотрел на пустую рюмку, потом на сияющее лицо Аркадия.

Закон исключенного третьего гласил: либо ты пьешь на свои и гордо молчишь, либо ты пьешь на чужие и слушаешь чужой бред. Третьего не дано.

Георгий сделал выбор.

– Наливай, – сказал он. – Раз уж ты продал душу дьяволу, пусть хоть выпивка будет за счет преисподней.

День плавно перетекал в вечер. За окном сгущались синие сумерки Петербурга, скрывая грязь и делая город похожим на театральную декорацию. В кармане Георгия лежал телефон, который больше не звонил. А в голове звучала фраза, которую он так и не сказал Насте: «Я люблю тебя, но я слишком люблю себя, чтобы меняться».

Это была честная мысль. А честность – это единственная валюта, которая у него оставалась.

Аркадий уселся на соседний табурет. Он сделал это осторожно, словно боялся испачкать свое кашемировое пальто о липкую ауру этого заведения. Харон, бармен, мгновенно преобразился. Если с Георгием он был мрачным перевозчиком душ, то при виде Аркадия в его глазах зажегся огонек коммерческого интереса. Деньги имеют свой запах, и Аркадий пах ими сильнее, чем дорогим одеколоном.

– Костя, дружище, – бархатным баритоном произнес Аркадий. – Убери эту гадость, что пьет мой друг. Налей нам чего-нибудь приличного. «Макалан» двенадцатилетний есть?

– Найдется, – кивнул Харон и полез куда-то под прилавок, где у него хранился «стратегический запас» для особых гостей.

Георгий смотрел на профиль старого друга. Аркадий выглядел неприлично хорошо. У него была здоровая кожа, дорогая стрижка и тот особый вид расслабленности, который дает только уверенность в завтрашнем дне. Он был живым воплощением того, что Георгий презирал и чему тайно завидовал.

– Ты выглядишь усталым, Жорж, – заметил Аркадий, расстегивая пальто. Под ним оказался пиджак, стоимость которого превышала годовой бюджет Георгия на еду. – Опять страдаешь за все человечество?

– Кто-то же должен, – огрызнулся Георгий. – Пока ты рисуешь парадные портреты чиновников, приукрашивая их двойные подбородки, я держу оборону настоящего искусства.

– Оборону? – Аркадий рассмеялся. Смех у него был сытый, густой. – От кого? От зрителей? Или от покупателей? Жора, ты живешь в иллюзиях. Искусство – это товар. Как нефть или картошка. Если его не покупают, значит, он протух.

Харон поставил перед ними два пузатых бокала с янтарной жидкостью. Виски пах торфом, дымом и шотландскими туманами. Это был запах другой жизни.

– За успех, – Аркадий поднял бокал. – И за то, чтобы ты наконец перестал быть идиотом.