Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 6)

Они сели у окна. За стеклом тек Невский. Люди шли, бежали, толкались. Все куда-то стремились. Георгий смотрел на них и думал, что он – камень в этой реке. Вода обтекает его, но не сдвигает с места.

– Знаешь, почему я позвонила? – спросила Настя, слизывая пенку с ложки. Это было до неприличия эротично.

– Потому что тебе нужно было алиби для покупки синих штор?

– Нет. Потому что вчера Борис сделал мне предложение. Официально.

Георгий замер. Чашка с эспрессо зависла на полпути ко рту. Мир на секунду дернулся, как пленка в старом кинопроекторе, а потом встал на место, но стал каким-то более резким, контрастным.

– Поздравляю, – сказал он. Голос прозвучал ровно, даже слишком. – Кольцо с бриллиантом?

– Да. С маленьким, но чистым. Как совесть Бориса.

Она вытянула руку. На безымянном пальце сверкал камешек. Он был красивым, холодным и совершенно чужим на её живой, нервной руке.

– И что ты ответила?

– Я сказала «спасибо».

Георгий поперхнулся кофе.

– «Спасибо»? Настя, на предложение руки и сердца отвечают «да» или «нет». «Спасибо» говорят, когда тебе передают соль.

– Я растерялась! – она всплеснула руками. – Он встал на одно колено прямо в ресторане. Люди смотрели. Официант притащил десерт с фейерверком. Это было так… так постановочно. Я не могла сказать «нет» и испортить ему шоу. Но я не могла сказать «да», потому что…

– Потому что?

Она замолчала, глядя в окно.

– Потому что тогда всё закончится, Жора. Всё это. Мои метания, наши встречи, эта дурацкая неопределенность. Начнется жизнь. Настоящая, взрослая жизнь. И я боюсь, что я в ней задохнусь.

Георгий смотрел на неё и чувствовал странную смесь злости и нежности. Она была как птица, которая сама залетела в клетку, захлопнула дверцу, а теперь жалуется, что крыльям тесно.

– Ты не задохнешься, – сказал он жестко. – Ты привыкнешь. Человек ко всему привыкает. Через год ты будешь выбирать плитку для кухни с тем же энтузиазмом, с каким сейчас выбирала шторы. Ты родишь ребенка, назовешь его Платоном или Матвеем. Будешь возить его на английский и фехтование. Ты станешь отличной женой, Настя. У тебя талант мимикрии.

– Не говори так! – в её глазах блеснули слезы. – Ты говоришь так, будто хоронишь меня.

– Я не хороню. Я констатирую факт. Закон исключенного третьего, помнишь? Ты не можешь вечно висеть между небом и землей. Гравитация победит. Борис – это гравитация. А я… я просто облако, которое случайно проплывало мимо.

Настя резко поставила чашку на блюдце. Звон фарфора заставил обернуться пару за соседним столиком.

– Ты не облако, Жора. Ты – болото. Теплое, уютное, затягивающее болото. И я люблю это болото.

Она сказала «люблю». Это слово повисло в воздухе, тяжелое и неуместное в этой хипстерской кофейне.

– Любишь? – переспросил Георгий. – Ты любишь не меня. Ты любишь то, кем ты себя чувствуешь рядом со мной. Свободной, дикой, творческой. Я – твое зеркало, в котором ты выглядишь бунтаркой. Но жить с зеркалом нельзя, Настя. Оно холодное и жесткое.

Она смотрела на него, и в её взгляде менялись эмоции: обида, понимание, страх.

– Так что мне делать? – спросила она тихо, почти по-детски. – Скажи мне. Если ты скажешь «уходи от него», я уйду. Прямо сейчас. Я верну кольцо.

Вот он, момент истины. Георгий понимал, что сейчас в его руках лежит судьба двух людей. И еще одного несчастного стоматолога. Он мог сказать «уходи». И она бы ушла. На неделю. Может, на месяц. Они бы жили в его студии, пили вино, занимались любовью на скрипучем диване. Она бы пыталась навести уют, он бы раздражался. Потом закончились бы деньги. Потом она бы начала скучать по комфорту. И возненавидела бы его.

Он не мог взять на себя ответственность за её несчастье. Его собственного несчастья ему хватало с головой.

– Выходи за него, Настя, – сказал Георгий, чувствуя, как каждое слово царапает горло. – У него есть план. У него есть фундамент. А у меня есть только огурцы и долги. Я не потяну тебя. Ты слишком дорогой экспонат для моей коллекции.

Настя побледнела. Она медленно кивнула, словно подтверждая свои худшие опасения.

– Ты прав, – сказала она. – Ты просто трус. Ты даже бороться за меня не хочешь.

– Я реалист, дорогая. В битве между художником и стоматологом всегда побеждает кариес. То есть, необходимость лечить зубы.

Она встала.

– Спасибо за кофе, – сказала она с сарказмом. – Хотя платила я.

– Всегда пожалуйста. Я был отличной декорацией для твоей драмы.

Настя надела очки, скрывая глаза.

– Я куплю бежевые шторы, Жора. Специально. И каждый раз, глядя на них, я буду вспоминать, как ты струсил.

Она развернулась и пошла к выходу – быстрая, красивая, цокающая каблуками по ламинату. Георгий смотрел ей вслед. Он видел, как на неё оборачиваются мужчины. Она была великолепна в своем гневе.

Когда дверь за ней закрылась, Георгий откинулся на спинку стула. Он чувствовал себя пустым, выпотрошенным. Как тюбик краски, из которого выдавили всё до последней капли.

На столе остался её недопитый латте и чек.

– Счет, пожалуйста! – крикнул он официанту, забыв, что она уже заплатила.

Официант подошел, посмотрел на чек, потом на Георгия.

– Девушка оплатила заказ, сэр.

– Ах, да. Точно. Альфонс поневоле.

Георгий вышел на улицу. Невский всё так же шумел, не заметив маленькой трагедии в одной из кофеен. Дождь перестал, но воздух был влажным и тяжелым.

Георгию нужно было выпить. Не кофе. Чего-то настоящего.

Он свернул в переулок, подальше от блеска витрин. Там, в подвальчике, был бар «Угрюмый мазок» – место, название которого придумал, кажется, сам дьявол специально для таких дней. Там собирались неудачники всех мастей: поэты, которых не печатают, музыканты, играющие в переходах, и художники, рисующие портреты чиновников.

В кармане Георгий нащупал сто рублей. На пиво хватит. А там, может, встретится кто-то знакомый, кто угостит.

«Закон исключенного третьего работает», – подумал он, шагая по лужам. – «Третьего не дано. Либо ты герой, либо ты зритель. Я выбрал место в партере. Зато отсюда хорошо видно сцену».

Он вспомнил лицо Насти, когда она говорила про «болото». Возможно, она права. Но в болоте тепло. И там растут камыши, из которых можно делать дудочки.

Впереди замигала вывеска бара. Буква «М» не горела, поэтому получалось «Угрюмый азок».

– Звучит как имя древнего демона тоски, – пробормотал Георгий. – Привет, Азок. Я иду к тебе.

Входная дверь скрипнула, впуская его в прокуренный полумрак. Здесь пахло дешевым табаком, прокисшим пивом и несбывшимися мечтами. Это был запах дома.

Бар «Угрюмый мазок» в этот час был практически пуст. Днем здесь царило то особое, пыльное безвременье, которое бывает только в питейных заведениях для «творческой интеллигенции». Солнечный свет, пробиваясь через полуподвальные окна, падал на липкий пол полосами, в которых танцевала пыль – единственные существа здесь, которые двигались энергично.

Георгий прошел к стойке. Бармен, меланхоличный парень с татуировкой «No Future» на шее, протирал стакан с таким видом, будто стирал с него грехи человечества. Его звали Костя, но все звали его Харон. Потому что он перевозил души с берега трезвости на берег забвения, и брал за это недорого.

– Тебе как всегда, Жора? – спросил Харон, не поднимая глаз.

– Как всегда у меня нет денег, – честно признался Георгий, выкладывая на стойку свои сто сорок три рубля. Мелочь звякнула жалобно и неубедительно. – На что этого хватит?

Харон смерил кучку монет взглядом профессионального оценщика ломбарда.

– На сто грамм «Белой березки» и стакан томатного сока. Если без соли.

– Соль – это яд, – философски заметил Георгий. – Наливай.

Он сел на высокий табурет, который шатался. Это было символично. Вся его жизнь была высоким табуретом, у которого одна ножка короче других. Ты вроде бы сидишь, возвышаешься над полом, но постоянно балансируешь, напрягая мышцы спины, чтобы не грохнуться.

Пока Харон наливал водку (жидкость лилась тягуче, как время), Георгий достал телефон. Экран был черным. Он знал, что Настя не позвонит. Она сейчас едет в такси, сжимая в сумочке образцы ткани – синий и бежевый. И она плачет. Он знал, что она плачет, потому что она любила драматизировать моменты прощания. Она будет плакать ровно до тех пор, пока не встретится с Борисом. А потом Борис обнимет её своими надежными руками, пахнущими антисептиком и дорогим одеколоном, и скажет: «Ну что ты, милая, это всего лишь шторы».

И она успокоится. Потому что Борис – это валиум. А Георгий – это амфетамин, смешанный с битым стеклом.

Харон поставил перед ним запотевшую рюмку и стакан густого красного сока.

– Празднуешь что-то? – спросил бармен.