Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 5)
– Ты неудачник, Жора, – говорил голос.
– Я знаю, – отвечал Георгий.
– Настя уйдет.
– Вероятно.
– Картины твои никому не нужны.
– Пока не нужны.
– И что ты будешь делать?
Георгий доел макароны, вымыл кастрюлю (маленькая победа над хаосом) и вернулся к мольберту. Он развернул «Летающий огурец».
С улыбкой, которую он пририсовал, картина изменилась. Теперь это была не просто тоска. Это была ирония над тоской. Огурец летел над городом, как дирижабль, наполненный сарказмом.
– А может, в этом что-то есть, – пробормотал он.
Он взял тонкую кисть. Ему захотелось добавить деталей. На одном из серых домов внизу он нарисовал маленькое красное окно. Одно-единственное цветное пятно во всем городе. Там, в этом окне, кто-то не спал. Кто-то, может быть, любил. Или пил вино. Или рисовал.
Это окно было приветом Насте. И самому себе.
Он работал еще час. Свет за окном начал меркнуть, превращаясь в синие сумерки. Тени в углах студии удлинились, стали густыми. «Хеннесси» в бутылке почти закончился.
Георгий вытер кисти, воткнул их в банку с растворителем. Запах скипидара стал резче.
День подходил к концу. Ничего великого не произошло. Мир не рухнул, не возродился. Он просто прокрутился еще раз вокруг своей оси, слегка скрипнув несмазанными шестеренками. Георгий прожил этот день, не продав себя, не солгав (кроме той маленькой лжи самому себе, что ему плевать на свадьбу Насти) и не совершив ничего полезного для общества.
Он лег на диван, закинув руки за голову. В трещине на потолке, похожей на Амазонку, ему почудилось лицо дяди Вити.
– Спи, творец, – прошептал Георгий. – Завтра будет новый день. И, возможно, завтра ты наконец купишь белую краску.
Он закрыл глаза, но сон не шел. Перед глазами стоял образ Насти в бежевом плаще, выбирающей между курицей и рыбой, между жизнью и смертью, между ним и пустотой.
Георгий потянулся к тумбочке, нашарил в темноте карандаш и прямо на обоях, над изголовьем дивана, записал мысль, которая крутилась в голове весь вечер:
Он усмехнулся в темноту. Первая глава была закончена. Впереди была ночь – время, когда художники верят в свое бессмертие, а алкоголики – в то, что завтра точно бросят пить. Георгий был и тем, и другим, поэтому верил во всё сразу.
Глава 2. Настя и закон исключенного третьего
Следующие три дня прошли в режиме радиомолчания. Телефон молчал, как партизан на допросе, и Георгий начал подозревать, что аппарат сломался. Пару раз он даже снимал трубку и слушал гудки, чтобы убедиться в обратном. Гудки были длинными и равнодушными, как гудки теплохода, уплывающего в страну, где у художников есть деньги, а у женщин – логика.
Эти три дня Георгий посвятил попыткам вернуть себе душевное равновесие. Равновесие возвращалось неохотно. Он дописал «Летающий огурец», добавив к нему крошечную фигурку человека, пытающегося этот огурец оседлать. Получилось жалко и смешно. Дядя Витя, зашедший за солью (которая у Георгия чудесным образом появилась – он купил пачку на сдачу), оценил картину лаконично: «Символ эпохи. Мы все летим на зеленой хреновине в неизвестном направлении».
Но на четвертый день тишина лопнула.
Был полдень. Георгий стоял у окна, наблюдая, как ворона пытается раздолбать клювом что-то, похожее на старый сухарь, на карнизе соседнего дома. В этом было столько упорства, что Георгий даже почувствовал укол зависти. Ему бы такую целеустремленность.
Телефон не просто зазвонил – он взорвался мелодией. Это был Рахманинов. Настя поставила этот рингтон на свой номер полгода назад, заявив, что их отношения – это «концерт для фортепиано с оркестром и нервным срывом».
– Алло, – сказал Георгий, стараясь, чтобы голос звучал безразлично-заспанным, хотя он не спал уже четыре часа.
– Жора, ты должен срочно приехать! – голос Насти звенел, как хрусталь, который вот-вот разобьется. – Я на Невском. В «Пассаже».
– В «Пассаже»? – Георгий почесал щетину. – Ты решила купить себе новую жизнь? Боюсь, мне не хватит денег даже на пакет от этой жизни.
– Перестань. Мне нужен твой глаз.
– Мой глаз сейчас смотрит на ворону. Он занят.
– Жора! Это вопрос жизни и смерти. Мы с Борисом выбираем шторы. Точнее, он дал мне карту и сказал: «Купи что-нибудь уютное». Уютное! Ты понимаешь? Я стою среди бархата и органзы и чувствую, как меня душит жаба мещанства. Приезжай. Я угощу тебя кофе. Нормальным кофе, а не тем растворимым гудроном, который ты пьешь.
Кофе. Волшебное слово. А еще – возможность выйти из студии, где стены уже начали давить на виски. И, конечно, возможность увидеть её. Георгий ненавидел себя за эту слабость, но начал искать чистые носки еще до того, как сказал «да».
– Полчаса, – буркнул он. – Если я не приеду, считай, что меня съели волки в районе Сенной.
Путь до Невского занял сорок минут. Метро было набито людьми, чьи лица выражали скорбную сосредоточенность. Георгий любил метро. Здесь никто не притворялся счастливым. Здесь все были равны перед лицом духоты и лязганья металла. Он разглядывал пассажиров, придумывая им биографии. Вон тот мужик с портфелем – наверняка бухгалтер, который по ночам пишет эротические рассказы. А эта женщина с авоськой – бывшая балерина, которая теперь ненавидит музыку.
Выйдя на свет божий в центре, Георгий пощурился. Невский проспект жил своей глянцевой, шумной жизнью. Туристы, дорогие машины, витрины, обещающие счастье в обмен на кредитную карту. Георгий чувствовал себя здесь шпионом из враждебного государства – государства Бедности. Его джинсы были потерты не по моде, а от старости, а куртка помнила еще времена, когда доллар стоил тридцать.
Настя ждала его у входа в магазин элитного текстиля. Она выглядела так, будто только что сошла со страниц Vogue. Бежевое пальто (идеально чистое), темные очки, несмотря на пасмурное небо, и тот самый вид женщины, которой принадлежит мир.
Увидев его, она сняла очки. Под глазами залегли легкие тени, которые не мог скрыть даже тональный крем за пять тысяч рублей.
– Ты опоздал на семь минут, – сказала она вместо приветствия.
– Пробки в метро, – соврал Георгий. – Кто-то уронил надежду на рельсы, пришлось останавливать состав.
Она не улыбнулась. Она взяла его под руку – жест собственнический и одновременно ищущий опоры.
– Пойдем. Мне страшно туда заходить одной. Там продавщицы смотрят так, будто сканируют мой банковский счет.
Они вошли внутрь. Магазин пах лавандой и деньгами. Повсюду висели ткани – тяжелые, легкие, струящиеся. Цвета были сложными: «пыльная роза», «грозовое небо», «утренний туман». Георгий, привыкший к честным цветам из тюбиков, почувствовал легкое головокружение.
– Нам нужно что-то в спальню, – шепотом сказала Настя, сжимая его локоть. – Борис хочет бежевое. Он говорит, это успокаивает.
– Бежевый – это цвет компромисса, – громко сказал Георгий. Продавщица, похожая на снежную королеву, неодобрительно покосилась на него. – Бежевый выбирают те, кто боится цвета. Те, кто хочет, чтобы жизнь прошла незаметно, как обои в поликлинике.
– Тише ты! – шикнула Настя. – Так что брать?
Георгий подошел к стенду с темно-синим бархатом. Он был глубоким, почти черным, как ночное небо над Невой.
– Вот это, – сказал он, проведя рукой по ворсу. – Это цвет страсти и меланхолии. В такой спальне можно или заниматься безумным сексом, или читать Бодлера и плакать. Идеально.
Настя подошла, потрогала ткань.
– Борис скажет, что это мрачно. Он скажет, что это будет давить на психику.
– Настя, – Георгий повернулся к ней, глядя прямо в глаза. – Ты выбираешь шторы или гроб? Если ты хочешь жить в бежевой коробке, бери вон ту тряпку цвета детской неожиданности. Но если ты хочешь хоть иногда чувствовать себя живой, бери синий.
Она стояла, кусая губу. В этот момент в ней боролись две женщины. Одна хотела быть женой успешного стоматолога, ездить на курорты и обсуждать рецепты пирогов. Другая хотела пить коньяк на пыльной кухне художника и носить чулки под джинсами.
Закон исключенного третьего. Аристотель сформулировал его просто: «Нечто может либо быть, либо не быть; третьего не дано». Истина или ложь. Ты либо с Борисом, либо со мной. Ты либо счастлива в стабильности, либо счастлива в безумии. Нельзя быть наполовину беременной, наполовину честной, наполовину влюбленной.
Но Настя отчаянно пыталась опровергнуть Аристотеля. Она хотела быть «немножко с Борисом» для комфорта и «немножко с Георгием» для души. Она строила конструкцию, которая неизбежно должна была рухнуть.
– Мы возьмем образцы, – вдруг сказала она решительно. – И синий, и бежевый. Я подумаю дома.
– Отличное решение, – усмехнулся Георгий. – Отложить выбор – это так по-твоему.
Они вышли из магазина. Настя выглядела так, будто разгрузила вагон угля.
– Мне нужен алкоголь, – заявила она. – Или кофе. Лучше кофе с алкоголем.
Они зашли в ближайшую кофейню. Это было модное место с кирпичными стенами, лампами Эдисона и бородатыми баристами, которые относились к приготовлению капучино как к священнодействию. Цены в меню напоминали номера телефонов.
Георгий заказал эспрессо. Настя взяла латте с соленой карамелью и пирожное, которое выглядело как произведение современного искусства.
– Я плачу, – сказала она, доставая карту.
Георгий не стал спорить. Его гордость давно заключила пакт о ненападении с его голодом. Он позволил ей заплатить, отметив про себя, что это еще один гвоздь в крышку гроба его мужского самолюбия.