Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 4)

– Бери рыбу, – посоветовал Георгий, вытирая руки тряпкой. – Курица – это пошло.

Настя надела плащ. Он уже подсох, но всё равно выглядел помятым. Обулась. У двери она задержалась.

– Жора, – сказала она, не оборачиваясь. – Если ты попросишь меня остаться… Прямо сейчас. Я отменю маникюр. И ужин.

Георгий замер. Сердце снова сделало тот самый болезненный кульбит. Он смотрел на её спину, обтянутую бежевой тканью.

Сказать «останься» было легко. Это было одно слово. Но за этим словом тянулся шлейф последствий. Скандалы, безденежье, упреки, снова алкоголь, снова попытки доказать, что он не ноль. Он представил, как они сидят здесь вечером, едят огурцы дяди Вити, а завтра она будет ненавидеть его за то, что пропустила встречу с «будущим».

Его философия «честного безделья» включала в себя и честность перед другими. Он не мог дать ей того, что ей нужно. Он мог дать только портрет углем и похмелье.

– Иди, Настя, – сказал он глухо. – Не опаздывай. Маникюр – это святое.

Она постояла ещё секунду. Её плечи опустились.

– Ты дурак, Георгий. Редкий, эталонный дурак.

Дверь хлопнула.

Георгий остался один. В коридоре всё ещё висел запах её духов. Он подошел к тумбочке, взял стопку мокрых квитанций. Верхняя была за электричество. Сумма расплылась, превратившись в абстрактное пятно.

Он вернулся в комнату. Взял бутылку «Хеннесси», которую она забыла на столе. Сделал большой глоток прямо из горла.

Потом подошел к портрету. Взял уголь и размашисто написал внизу: «Настя и закон исключенного третьего. Этюд».

– Ну что, Аполлон, – сказал он тишине. – Рыба или курица?

Он подошел к окну. Внизу, во дворе-колодце, маленькая фигурка в бежевом плаще бежала к арке, перепрыгивая через лужи. Георгий прижался лбом к холодному стеклу.

Утро закончилось. День обещал быть долгим и абсолютно бессмысленным. Идеальные условия для творчества.

Он вернул на мольберт холст с огурцом. Теперь он знал, чего не хватало картине.

Он взял кисть, макнул её в красную краску и нарисовал на огурце маленькую, едва заметную улыбку. Грустную улыбку клоуна, который знает, что цирк сгорел, но представление должно продолжаться.

Теперь это был шедевр.

После ухода Насти тишина в квартире стала не просто отсутствием звука, а плотной, ватной субстанцией. Георгий чувствовал её кожей. Он вернулся на кухню, где на столе сиротливо стояла початая бутылка «Хеннесси» и банка с огурцами дяди Вити.

Странный альянс: элитный французский коньяк и пролетарский закусон из подвала. В этом натюрморте была вся суть жизни Георгия – вечная попытка поженить высокое с убогим, мечту с реальностью.

Он открыл банку. Крышка поддалась с чмокающим звуком. Георгий достал огурец пальцами – вилку искать было лень, да и к чему эти церемонии? Откусил хрустящий, соленый кончик. Потом сделал глоток коньяка. Вкус получился чудовищным, но бодрящим. Соль и дубовая бочка, уксус и виноград. Гастрономический суицид.

– За любовь, – произнес он в пустоту. – И за кафельную плитку.

День за окном окончательно испортился. Дождь перешел в фазу ленивой мороси, затягивая стекло мутной пеленой. Георгий понимал, что работать сегодня он уже не сможет. Портрет Насти высосал из него все соки, а «Летающий огурец с улыбкой» был вершиной, которую сегодня уже не переплюнуть. Оставалось только самое сложное занятие для «свободного художника» – убивать время до вечера, не чувствуя себя при этом ничтожеством.

Это было искусство, которым он владел в совершенстве.

Он переместился на диван. Взял книгу – томик писем Ван Гога к брату Тео. Он знал эту книгу почти наизусть, но перечитывал её как мантру. Ван Гог просил денег на краски. Ван Гог жаловался на здоровье. Ван Гог сходил с ума от цветов Прованса. Георгий чувствовал с ним родство, за исключением одной детали: Винсент работал как проклятый, по двенадцать часов в поле под палящим солнцем. Георгий же работал по настроению, а настроение у него чаще всего было горизонтальным.

Он прочитал пару абзацев, но буквы прыгали перед глазами. Мысли возвращались к Насте. «Рыба или курица». Выбор свадебного меню. Он представил себя на этой свадьбе. Вот он сидит за дальним столом, рядом с троюродной теткой жениха, в своем единственном приличном пиджаке, который пахнет нафталином. Он пьет теплую водку, смотрит, как Настя танцует с Борисом, и думает о том, что мог бы украсть её прямо сейчас, если бы у него было хоть что-то, кроме долгов и амбиций.

– Бред, – сказал он, захлопывая книгу.

Чтобы не сойти с ума, нужно было занять руки. Георгий встал и подошел к стеллажу с материалами. Это было его кладбище надежд. Коробки с пастелью, которой он не рисовал три года. Рулоны бумаги, пожелтевшей от времени. Банки с лаком, крышки которых прикипели намертво.

Он решил провести ревизию. Это создавало иллюзию деятельности. «Я не бездельничаю, я готовлюсь к будущим шедеврам».

Он начал перебирать старые этюды, сваленные в кучу в углу.

Вот портрет старухи, которая торговала семечками у метро «Василеостровская». 2018 год. Неплохо, живо.

Вот набросок кота, который жил в подвале. Кот получился похожим на Гитлера.

А вот… Георгий замер. В руках у него оказался лист плотной бумаги, на котором акварелью была нарисована солнечная терраса где-то на юге. Море, белые скатерти, бокал вина, пронизанный солнцем.

Это был Крым. Пять лет назад. Они ездили туда с друзьями. Тогда он был полон сил, верил, что через год у него будет персональная выставка в Берлине, а мир лежит у его ног, как послушный пес. Цвета на рисунке были яркими, звонкими. Сейчас он так уже не писал. Его палитра выцвела, покрылась слоем петербургской пыли. Куда делся тот Георгий? Растворился в дешевом вине? Выветрился в разговорах на кухнях?

Он смял рисунок. Потом разгладил. Нельзя уничтожать прошлое, даже если оно смеется над тобой. Он сунул лист обратно в кучу.

Желудок напомнил о себе требовательным бурчанием. Коньяк и огурец разожгли аппетит, но не удовлетворили его. Георгий пошел на кухню производить финансовый аудит.

Он выгреб все из карманов джинсов, куртки и пальто, висевшего в прихожей.

Итог:

– Мятая купюра в сто рублей.

– Две монеты по десять рублей.

– Горсть мелочи, в основном по рублю и два.

– Жетона на метро нет.

Итого: сто сорок три рубля. Богатство.

На сто сорок три рубля можно было купить пачку макарон и банку самых дешевых консервов. Или пачку сигарет (плохих) и буханку хлеба. Или еще одну бутылку «чего-нибудь», если знать места.

Георгий выбрал первый вариант. Макароны – это фундамент жизни.

Поход в магазин требовал моральной подготовки. Выход из квартиры означал столкновение с реальностью. В подъезде наверняка сидят соседские бабки, которые смотрят на него как на наркомана (потому что нормальный мужик в два часа дня на работе). На улице – ветер. В магазине – кассирши с лицами, на которых написано «как же я вас всех ненавижу».

Он накинул куртку. В кармане нащупал забытую кем-то зажигалку. Приятный бонус.

Лестничная площадка встретила его запахом жареной рыбы и кошачьей мочи. Спускаясь по истертым ступеням, Георгий слышал жизнь дома. За дверью на третьем этаже кто-то играл на пианино гаммы. Спотыкался, начинал заново. До-ре-ми-фа… Георгий поморщился. Фальшиво. За дверью на втором этаже орали друг на друга муж и жена. «Где деньги, сука?!» – классика жанра.

Выйдя на улицу, он поежился. Ветер с Невы пробирал до костей. Двор-колодец был похож на дно аквариума, из которого слили воду, оставив только ил и мусор. У мусорных баков рылся человек неопределенного возраста в лыжной шапочке. Георгий узнал в нем своего «коллегу» – местного сборщика стеклотары.

– Здорово, Пабло, – кивнул ему Георгий. Он звал его Пабло, в честь Пикассо, потому что тот тоже умел составлять композиции из мусора.

– Привет, Жора, – отозвался бомж, не отрываясь от сортировки бутылок. – Зеленое стекло подешевело. Кризис.

– Везде кризис, Пабло. В искусстве тоже застой.

– А ты пиши натюрморты. Еда всегда в моде, – дал ценный совет Пабло, выуживая бутылку из-под «Жигулевского».

– Учту.

В «Пятерочке» было людно. Пенсионеры охотились за скидками на сахар. Георгий лавировал между тележками, стараясь не смотреть на полки с дорогим алкоголем и сырами. Его маршрут был прост: бакалея – хлеб – касса.

Он взял пачку макарон «Красная цена», банку кильки в томате (Ван Гог бы одобрил) и половинку черного. На кассе он выложил свои сокровища и начал отсчитывать мелочь. Очередь сзади вздохнула. Женщина в норковой шубе (в "Пятерочке", боже мой) закатила глаза.

– Молодой человек, побыстрее можно? – процедила она.

Георгий медленно повернулся к ней. В нем проснулся актер.

– Мадам, – сказал он голосом усталого графа. – Вы торопитесь жить. А я наслаждаюсь моментом расставания с капиталом. Каждая монета – это капля моей крови, пролитая на алтарь капитализма.

Женщина открыла рот, но не нашла, что ответить. Кассирша, привыкшая к местным сумасшедшим, молча пробила чек.

Вернувшись домой, Георгий почувствовал облегчение. Его крепость. Его башня из слоновой кости (с трещиной на потолке).

Он сварил макароны. Они слиплись в один большой ком, но с килькой пошли на ура. Он ел прямо из кастрюли, стоя у окна и глядя на серый город. Еда вернула силы.

Теперь можно было снова подумать о вечном.

Его философия «честного безделья» заключалась еще и в том, чтобы уметь слушать себя. Большинство людей глушат внутренний голос шумом работы, телевизора, разговоров. Георгий давал своему внутреннему голосу микрофон.