Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 3)

Георгий потянулся за пачкой сигарет, но вспомнил, что последнюю он выкурил полчаса назад. Рука зависла в воздухе.

– И что тебя пугает? – спросил он, глядя на её нервные пальцы, перебирающие бахрому подушки. – Борис – надежный, как швейцарский банк. Он лечит зубы людям. У него всегда будут деньги, потому что люди всегда будут жрать сладкое и не чистить зубы на ночь. Стабильность. Бежевая плитка, воскресные обеды у мамы, отпуск в Турции. Мечта идиота.

– Я не идиотка! – Настя вскочила и начала мерить шагами комнату. Её юбка взлетала при каждом повороте. – Мне скучно, Жора! Мне с ним физически скучно. Он правильный. Он знает, где лежат его носки. Он помнит даты всех войн Наполеона. Он даже в постели спрашивает: «Тебе удобно?». Господи, да кто спрашивает такое?!

Георгий усмехнулся. Ему стало чуть легче. Ревность, которая грызла его где-то под ребрами, немного ослабила хватку.

– А я, значит, неправильный?

– Ты? – она остановилась напротив мольберта и уставилась на свежий набросок. – Ты – катастрофа. Ты – ошибка в ДНК социума. Но с тобой я чувствую, что живу. А с ним я чувствую, что консервируюсь. Кстати, что это?

Она указала тонким пальцем на холст.

– Огурец, – честно признался Георгий.

Настя моргнула. Раз, другой.

– Огурец?

– Летающий огурец над серым городом. Аллегория мужского одиночества и фаллической тоски в урбанистическом пейзаже.

Она посмотрела на него, потом снова на картину, и вдруг расхохоталась. Звонко, запрокидывая голову. Этот смех наполнял пустую студию, отражался от высоких потолков, запутывался в пыльных шторах. Георгий смотрел на её белую шею и думал, что готов рисовать огурцы до конца жизни, лишь бы она смеялась вот так, стоя посреди его нищеты.

– Ты псих, – сказала она, вытирая выступившую слезу. – Гениальный псих. У тебя есть вино?

– Нет. Есть лимон и банка соленых огурцов от дяди Вити.

– Ты живешь как бомж, Жора.

– Я живу как аскет. Это духовная практика.

Настя вздохнула и полезла в свою огромную сумку, которая стоила как подержанный «Жигули». Порывшись в недрах, где, казалось, можно найти всё – от помады до чертежей атомной бомбы, – она извлекла бутылку коньяка.

– «Хеннесси», – прочитал Георгий этикетку. – Борис подарил?

– Борис не пьет коньяк. Он говорит, что это расширяет сосуды, а потом резко сужает, что вредно для мозга. Это от благодарного пациента. Я украла её из его бара.

– Ты крадешь у своего жениха, чтобы напоить любовника-неудачника. Настя, ты – моральное чудовище. Мне это нравится.

Они прошли на кухню. Георгий достал два стакана. Один был граненый, другой – из набора «Икеа», с трещиной у ободка. Настя, конечно, выбрала граненый.

– Знаешь, – сказала она, когда янтарная жидкость плеснула в стекло, – я иногда думаю, что мы с тобой – персонажи плохой книги. Автор не знает, что с нами делать, поэтому просто заставляет нас ходить по кругу.

Георгий отпил. Коньяк был мягким, теплым и бархатистым. Он провалился в желудок, согревая холодную пустоту.

– Если это книга, – сказал он, глядя на разводы на кухонном столе, – то у автора проблемы с сюжетом. Слишком мало действия. Герой просто сидит и пьет.

– А героиня?

– А героиня приходит, устраивает истерику по поводу кафельной плитки, поит героя краденым коньяком и исчезает в тумане, оставляя запах духов, который потом не выветривается три дня.

Настя замолчала. Она крутила стакан в руках, глядя сквозь него на свет лампочки.

– Я боюсь, Жора, – тихо сказала она. Тон сменился. Игривость исчезла. – Мне тридцать. Все мои подруги уже второго рожают. А я бегаю между стоматологом и художником. Один лечит зубы, другой рисует огурцы. И я не знаю, кто из вас безумнее.

– Выбирай стоматолога, – сказал Георгий. Он сам удивился, как легко вылетели эти слова. – Серьезно, Настя. У него есть план. У него есть плитка. У него, наверняка, есть медицинская страховка на всю семью. А у меня что? – он обвел рукой кухню. – Половина лимона? Засохшие краски? Я даже не могу обещать тебе, что завтра будет обед.

Настя посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде была смесь жалости и злости.

– Ты трус, Георгий, – сказала она без эмоций. – Ты специально прибедняешься. Тебе нравится быть несчастным. Это твоя зона комфорта. Если у тебя появятся деньги и признание, тебе придется что-то делать, отвечать за что-то. А так ты можешь сидеть в этой дыре, пить дешевое вино и считать себя непризнанным гением, которого раздавила система. Это удобно. Это твое «честное безделье».

Слова ударили больно. Словно она взяла мастихин и ковырнула прямо в открытую рану. Георгий хотел возразить, сказать что-то едкое, но промолчал. Потому что она была права.

Дядя Витя был его зеркалом будущего, но Настя была его зеркалом настоящего. Безжалостным, HD-зеркалом с подсветкой.

– Может быть, – буркнул он, наливая себе еще. – Но это не отменяет того факта, что Борис – лучший вариант для демографии.

– К черту демографию! – Настя залпом допила коньяк и стукнула стаканом по столу. – Я не хочу демографию. Я хочу… я хочу, чтобы ты меня нарисовал.

Георгий поперхнулся.

– Что? Сейчас?

– Да. Прямо сейчас. Я хочу видеть себя твоими глазами. Может, тогда я пойму, кто я такая.

Она встала и пошла обратно в комнату. Георгий поплелся за ней, чувствуя, как алкоголь начинает мягко шуметь в голове.

Настя остановилась посреди комнаты, там, где свет от окна падал самым драматичным образом.

– Как мне встать? – спросила она.

– Просто стой. И не говори про плитку.

Георгий подошел к мольберту. Снял холст с огурцом, поставил его на пол, лицом к стене. Огурец был слишком сюрреалистичен для этого момента. Он нашел чистый лист грунтованного картона. Взял уголь. Уголь был честнее красок. Черное и белое. Никаких полутонов, никаких компромиссов.

Он начал рисовать. Штрих за штрихом. Резкие, быстрые линии.

Он знал ее лицо наизусть. Высокий лоб, чуть припухшие веки, упрямая линия подбородка. Он рисовал не портретную схожесть, он рисовал её суть. Хаос. Ветер. Нерешительность.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только скрипом угля по картону и звуками дождя за окном. Это была странная, интимная тишина. Ближе, чем секс. В такие моменты Георгий понимал, почему он всё еще здесь, в этом городе, в этой жизни. Ради вот этого ощущения. Когда ты ловишь момент за хвост и прибиваешь его к бумаге.

– Ты думаешь, я выйду за него? – спросила Настя, не шевелясь.

– Думаю, да, – ответил Георгий, заштриховывая тень под её скулой.

– Почему?

– Потому что люди устают от шторма. Им нужна гавань. Даже если в этой гавани скучно и пахнет лекарствами.

– А ты? Ты найдешь себе кого-нибудь?

– Я заведу кота. Назову его Ван Гог. И мы будем вместе ненавидеть мир и жрать кильку в томате.

Настя улыбнулась. Уголок её губ дрогнул, и Георгий тут же перенес это движение на бумагу.

– Ты невыносим, – сказала она мягко.

Он рисовал ещё минут десять. Потом отбросил уголь. Руки были черными.

– Всё.

Настя подошла, цокая пятками по паркету. Встала рядом, глядя на рисунок.

На листе была женщина. Она была красивой, но изломанной. Её глаза смотрели куда-то мимо зрителя, а волосы напоминали клубок змей. Это была Медуза Горгона, которая сама боится своего взгляда.

– Это я? – спросила она тихо.

– Это то, что ты делаешь со мной, – ответил Георгий.

Она помолчала, потом повернулась к нему и, привстав на цыпочки, поцеловала его в щеку. Губы были сухими и горячими.

– Спасибо, – сказала она. – Это ужасно. И прекрасно.

Она отстранилась и посмотрела на часы.

– Мне пора. У меня запись на маникюр. А потом ужин с родителями Бориса. Будем обсуждать меню свадьбы. Рыба или курица. Вопрос жизни и смерти.

Магия момента рассыпалась, как карточный домик. Вернулась реальность. Маникюр, курица, Борис.