Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 2)

– Я еще не решил, на чем вешаться, – ответил Георгий, садясь обратно в кресло. – Шнуры от удлинителей слишком ненадежные, а веревки нет.

– И правильно, – Витя сел на табурет, который жалобно скрипнул. – Искусство требует жертв, но не до такой же степени. Слушай, Жора, ты когда последний раз выходил на улицу?

– Вчера. За вином.

– А до этого?

– Позавчера. За хлебом и вином.

– Стабильность – признак мастерства, – кивнул Витя. – Но ты бледный какой-то. Тебе бы женщину. Или хотя бы солнечный свет.

– У меня есть женщина, – буркнул Георгий, глядя на телефон. Экран был черным. Настя не звонила уже два дня.

– Настя? – Витя поморщился. – Настя – это не женщина. Это стихийное бедствие в юбке. Это тайфун «Катрина», который пахнет «Шанелью». Женщина должна приносить покой, а твоя Настя приносит только невроз и счета за такси.

Георгий промолчал. Витя был прав, но признавать это вслух не хотелось. Настя была той самой яркой краской, которой так не хватало на его серой палитре. Но эта краска была ядовитой.

– Ладно, – Витя хлопнул себя по коленям и встал. – Раз соли нет, и выпить нет, пойду я. У меня там, – он неопределенно махнул рукой в сторону потолка, – свои дела. Диссертацию пишу. «Влияние этилового спирта на развитие русского экзистенциализма».

– Удачи, – сказал Георгий.

Витя ушел, оставив банку с огурцами на столе. Огурцы смотрели на Георгия через мутное стекло с немым укором. Теперь у него был лимон и огурцы. Натюрморт становился сложнее.

Оставшись один, Георгий снова почувствовал, как тишина квартиры начинает давить на уши. Тишина здесь была особой субстанции. Она накапливалась по углам, как пыль, и если долго не издавать звуков, начинала звенеть.

Нужно было работать. Слово «надо» висело в воздухе, как топор палача. Он подошел к мольберту. Взял мастихин. Начал счищать засохшую краску с палитры. Скрежет металла о дерево был неприятным, но отрезвляющим. Это было действие. Простое, механическое действие.

Очистив палитру, он выдавил немного свежей краски. Белила (нашел-таки целый тюбик в ящике), умбра жженая, охра. Цвета земли и грязи. Цвета его настроения.

Он посмотрел на холст. Что он хотел изобразить? Город? Женщину? Или просто пустоту?

Георгий нанес первый мазок. Широкий, серый, поперек всего холста. Это был горизонт. Или черта, подведенная под его прошлым.

– Честное безделье закончилось, – сказал он вслух. – Начинается честная мука.

В этот момент телефон, лежавший на подоконнике, ожил. Он не зазвонил, а завибрировал, медленно ползя к краю, словно лемминг, решивший покончить с собой.

На экране высветилось одно слово: «Настя».

Сердце Георгия сделало кульбит, пропустило удар и забилось где-то в горле. Он смотрел на телефон, как сапер смотрит на тикающую бомбу. Ответить – значит впустить хаос. Не ответить – значит остаться наедине с огурцами и тоской.

Он вытер руку о штаны, оставляя на ткани полосу охры, и потянулся к телефону.

За окном пошел дождь. Мелкий, нудный питерский дождь, который не смывает грязь, а только размазывает её, делая мир еще более серым и безнадежным. Но в этой серости, в этой студии с запахом скипидара и лимона, в этом человеке с грязными руками и похмельем, была странная, болезненная красота. Красота момента, когда ты стоишь на краю и не знаешь, упадешь ты или полетишь.

Георгий нажал «Ответить».

– Алло? – сказал он.

– Жора, у меня катастрофа! – голос Насти ворвался в трубку, перекрывая шум дождя. – Ты должен меня спасти. Иначе я умру, или выйду замуж за Бориса, что, в принципе, одно и то же!

Георгий закрыл глаза. Утро перестало быть томным. Оно становилось опасным.

– Я слушаю, – сказал он, глядя на банку с огурцами.

Натюрморт ожил.

Он положил трубку через три минуты. Настя приедет через час. Это означало, что у него есть шестьдесят минут, чтобы превратить бомжатник в подобие жилища богемного художника.

Георгий огляделся. Задача казалась невыполнимой. Хаос укоренился здесь, пророс в пол и стены. Но присутствие Насти требовало декораций. Она не выносила «бытовой неустроенности», хотя сама создавала её вокруг себя с талантом великого разрушителя.

Он схватил веник. Пыль взвилась в воздух серыми клубами. Георгий чихал, но мел. Он загнал мусор под диван – классический прием холостяцкой уборки. Собрал разбросанные книги в стопки, которые выглядели как башни Пизы, готовые рухнуть от дуновения ветра. Грязную чашку спрятал в раковину, завалив её сковородой.

Потом он подошел к окну и открыл форточку. Холодный влажный воздух ворвался в комнату, смешиваясь с запахом растворителя. Стало свежо и неуютно.

Георгий вернулся к зеркалу. Умылся холодной водой, пытаясь смыть с лица следы вчерашнего дня и сегодняшнего утра. Посмотрел на свою щетину. Брить или не брить? Если побриться, будет видно бледную кожу и уставший подбородок. Если оставить – будет выглядеть как небрежность. Он решил оставить. Пусть думает, что он так занят искусством, что у него нет времени на бритву.

Он переоделся. Пижамные штаны уступили место джинсам, на которых пятен краски было чуть меньше. Сменил майку на черный свитер с высоким воротом. Теперь он был похож на стареющего французского экзистенциалиста.

Оставалось самое главное. Атмосфера.

Он поставил на проигрыватель (старый советский виниловый проигрыватель, гордость коллекции) пластинку с джазом. Колтрейн. Грустный, тягучий саксофон заполнил пространство, делая убогость обстановки почти кинематографичной. Под такую музыку даже банка с огурцами смотрелась арт-объектом.

Георгий сел перед мольбертом, взял кисть, но не стал писать. Он просто сидел и ждал.

Он знал, что будет дальше. Настя влетит, принося с собой запах дождя и дорогих духов. Она будет говорить быстро, сбивчиво, размахивая руками. Она будет жаловаться на жизнь, на Бориса, на погоду, на отсутствие нормального кофе в этом городе. Она будет пить его дешевый чай, морщась, но не переставая говорить. А он будет смотреть на неё и думать о том, как красиво падает свет на её скулы, и как безнадежно он влип.

Он знал всё это. Это был сценарий, который повторялся уже год. Закон исключенного третьего: либо он, либо Борис. Но Настя, казалось, открыла четвертый закон логики – закон бесконечного колебания.

Георгий посмотрел на часы. Прошло сорок минут. Еще двадцать минут тишины. Двадцать минут честного безделья перед бурей.

Он снова взял кисть и смешал на палитре белила с черной краской. Получился серый. Идеальный серый цвет. Цвет петербургского неба, цвет его жизни, цвет глаз Насти, когда она врет.

Он мазнул холст. Еще раз. И еще.

Внезапно он понял, что рисует не абстракцию. Он рисовал огурец. Огромный, зеленый, пупырчатый огурец, парящий в сером небе над городом.

Георгий рассмеялся. Смех был хриплым, лающим, но искренним.

– Сюрреализм, мать его, – сказал он. – Дали бы удавился от зависти.

В дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали – требовательно, нетерпеливо, костяшками пальцев. Так стучит только она.

Георгий отложил кисть, глубоко вдохнул, словно ныряльщик перед погружением в ледяную воду, и пошел открывать.

Первая глава его романа подходила к концу. Начиналась жизнь. Или то, что он привык ею называть.

Он повернул замок и распахнул дверь.

– Ну, здравствуй, катастрофа, – сказал он.

На пороге стояла Настя. Мокрая, красивая и совершенно невыносимая.

– У тебя пахнет скипидаром и одиночеством, – сказала она вместо приветствия, переступая порог.

– А у тебя – надеждой и обманом, – парировал Георгий, пропуская её внутрь.

Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Гонка началась.

Настя бросила мокрый плащ прямо на тумбочку в прихожей, где лежала стопка неоплаченных квитанций за коммунальные услуги. Вода с плаща немедленно начала пропитывать бумагу, размывая суммы долга. Георгий отметил это с мрачным удовлетворением: природа была на его стороне, стирая финансовые обязательства.

– Ты даже не спросишь, что случилось? – она развернулась к нему, сверкая глазами. В полумраке коридора её глаза казались черными, как два провала в бездну, куда Георгий с радостью прыгал уже третий год подряд.

– Я жду, пока ты снимешь сапоги, – спокойно ответил он. – Мой паркет не вынесет встречи с итальянской кожей и уличной грязью. У них классовая ненависть.

Настя фыркнула, но начала стягивать высокие сапоги. Она делала это с грацией цапли, балансирующей на одной ноге. Георгий прислонился к косяку, наблюдая. В этом было что-то гипнотическое: как она морщит нос, как выдыхает, освобождая ногу, как пахнет её волосы – смесью дождя и чего-то цветочно-сладкого, что стоило, вероятно, больше, чем все картины в этой студии вместе взятые.

Она прошла в комнату босиком. Её ступни были узкими, с идеально накрашенными ногтями цвета «гнилая вишня». На фоне пыльного, исцарапанного паркета они выглядели инородными объектами, заброшенными из другой галактики.

– Борис предложил мне выбрать плитку, – заявила она, падая на диван. Пружины взвизгнули, но выдержали. – Плитку для ванной. Ты представляешь?

Георгий прошел следом и сел в своё вольтеровское кресло.

– Чудовищно, – согласился он. – Предлагать женщине выбор – это верх цинизма. Настоящий мужчина должен просто поставить перед фактом: «Мы будем мыться среди мрамора, дорогая».

– Не паясничай! – Настя схватила подушку (ту самую, на которой Георгий спал) и обняла её. – Ты не понимаешь контекста. Плитка – это навсегда. Это, черт возьми, монументально. Если мы выберем плитку, значит, мы будем делать ремонт. А ремонт – это как беременность, только вынашиваешь ты не ребенка, а строительную бригаду из Молдовы. И это значит, что он планирует жить со мной долго. Очень долго. До смерти этой самой плитки.