Юрий Гордеев – Этюды в серых тонах (страница 1)
Юрий Гордеев
Этюды в серых тонах
Часть I: Натюрморт с пустыми бутылками
**Глава 1. Утро в студии
Просыпаться в тридцать четыре года – это не то же самое, что просыпаться в двадцать. В двадцать ты просыпаешься с ощущением, что мир – это шведский стол, и ты просто еще не решил, с чего начать: с креветок или с десерта. В тридцать четыре, особенно если ты Георгий, а твоя постель – это продавленный диван в студии с высокими потолками и сквозняками, ты просыпаешься с чувством, что банкет закончился, официанты убирают посуду, а тебе принесли счет, который ты не в состоянии оплатить.
Первым, что ощутил Георгий, был запах. Это был сложный букет, который любой парфюмер назвал бы «Аромат творческого тупика». Пахло скипидаром, застарелым табачным дымом, пылью, въевшейся в бархатные шторы (которые он нашел на помойке три года назад), и чем-то кислым – вероятно, остатками вчерашней жареной картошки, забытой на сковороде.
Георгий открыл один глаз. Потолок был высоким, грязновато-белым, с трещиной, напоминающей русло Амазонки на карте. Трещина росла. Георгий знал её лучше, чем линии на собственной ладони. Каждое утро он проверял: не добралась ли Амазонка до лепнины в углу? Пока нет. Значит, дом постоит еще день.
Он сел на диване, чувствуя, как позвоночник неохотно собирается в вертикальную конструкцию. Голова гудела. Не сильно, но назойливо, как трансформаторная будка. Вчера было вино? Кажется, да. Красное, дешевое, в пакете, на котором был нарисован жизнерадостный идальго. Идальго врал. Вино было кислым, как жизнь налогового инспектора.
Георгий спустил ноги на пол. Паркет был холодным и липким. Тапочки исчезли. Тапочки в этом доме вообще имели свойство мигрировать, словно обладали собственным, независимым от хозяина разумом.
– Ну и черт с вами, – прохрипел Георгий. Голос звучал так, будто он жевал гравий.
Он встал и побрел к окну. Студия находилась на последнем этаже старого фонда. Окно было огромным, во всю стену – мечта любого художника и проклятие любого человека, пытающегося этот гигантский аквариум отопить зимой. За стеклом серым одеялом лежало утро. Небо было цвета грязной тряпки, которой только что вымыли пол в казарме.
Георгий подошел к мольберту, стоявшему посередине комнаты как немой укор. На холсте было начато что-то абстрактное. Два дня назад ему казалось, что это прорыв – смелое сочетание охры и кобальта, выражающее экзистенциальный ужас современного мегаполиса. Сейчас, при утреннем свете, это выглядело как пятно, которое оставляет больной голубь на капоте машины.
– Мазня, – констатировал Георгий. – Гениальная, неповторимая мазня.
Он потянулся к палитре. Краски засохли. Конечно, они засохли. Он забыл их накрыть пленкой или хотя бы сбрызнуть водой. Масляные червячки превратились в твердые цветные камушки. Тюбик с белилами валялся на полу, раздавленный, с вытекшей наружу белой пастой, похожей на внутренности раздавленного насекомого. Георгий поднял его, взвесил в руке и швырнул в угол, где уже росла гора мусора, которую он деликатно называл «инсталляцией».
Нужно было выпить воды. Или кофе. Или яду.
Кухня была отделена от «мастерской» условной перегородкой из фанеры, увешанной набросками и неоплаченными счетами за электричество. Георгий открыл холодильник. Холодильник «Свияга» задрожал, приветствуя хозяина, и осветил свое пустое чрево тусклой лампочкой.
Внутри было стерильно, как в операционной, если не считать одинокого, сморщенного лимона, лежащего на средней полке. Лимон был срезан наполовину, срез уже покрылся твердой коркой. Рядом стояла банка с майонезом, срок годности которого истек примерно тогда, когда Георгий еще верил в любовь.
– Привет, старик, – сказал Георгий лимону. – Ты выглядишь так же хреново, как я себя чувствую.
Он захлопнул дверцу. Есть не хотелось. Желудок сжался в тугой узел, требуя не пищи, а смысла. Или хотя бы сигареты.
Поиски сигарет превратились в археологические раскопки. Георгий перерыл стол, заваленный кистями, мастихинами и книгами по искусству, которые он не открывал годами. Он заглянул под диван. Нашел старый носок и монету в пять рублей. Наконец, в пепельнице, сделанной из половинки черепа (пластикового, купленного в магазине приколов), он обнаружил «бычок» с респектабельной длиной фильтра.
– Жизнь налаживается, – пробормотал он, чиркая зажигалкой.
Первая затяжка ударила по легким сладким ядом. Георгий выпустил струю дыма в потолок и опустился в единственное кресло – старое, вольтеровское, с вылезающей пружиной, которая каждый раз пыталась сделать ему несанкционированную акупунктуру.
В этом и заключалась его философия, которую он называл «честным бездельем».
Большинство людей, думал Георгий, глядя на то, как пылинки танцуют в луче бледного света, занимаются имитацией жизни. Они встают в семь утра, надевают неудобную одежду, едут в переполненном транспорте в офисы, где перекладывают бумажки или создают видимость деятельности за мониторами. Они продают свое время, чтобы купить вещи, которые им не нужны, чтобы впечатлить людей, которые им не нравятся.
Георгий не работал. Точнее, он не ходил на службу. Официально он был «свободным художником». На деле он был профессиональным созерцателем пустоты. Он считал, что честнее лежать на диване и смотреть в потолок, чем производить энтропию в офисе. Если у тебя нет вдохновения – не пиши. Если тебе нечего сказать – молчи. Если ты не хочешь идти – стой.
Проблема была в том, что «честное безделье» требовало финансирования, а с этим в последнее время было туго. Спонсоры его таланта – случайные заказчики, редкие покупатели этюдов и родители, которые изредка подкидывали денег «на еду» с немым укором в глазах, – исчезали один за другим.
Георгий докурил бычок, обжигая пальцы, и раздавил его в переполненной пепельнице. Пепельница была похожа на братскую могилу его мыслей. Каждая сигарета – нереализованная идея.
Он встал и подошел к зеркалу, висевшему на входной двери. Зеркало было старинным, с помутневшей амальгамой, и отражало мир слегка искаженным, словно через слой воды.
На него смотрел мужчина тридцати четырех лет. Щетина трехдневной давности уже переходила в категорию «неряшливая борода». Темные круги под глазами придавали ему вид романтического героя, умирающего от чахотки, если бы не легкая отечность, выдающая любовь к дешевому алкоголю. Волосы, некогда густые и темные, теперь торчали в разные стороны, напоминая гнездо безумной вороны. Он был в растянутой майке с пятном от краски на груди и в клетчатых пижамных штанах.
– Аполлон, – сказал Георгий отражению. – Бог света и искусств.
Отражение криво усмехнулось.
Георгий отошел от зеркала и начал бесцельно бродить по студии. Это был ритуал. Обход владений.
Угол с книгами. Ремарк, Хемингуэй, альбомы Ван Гога и Модильяни. Модильяни умер в тридцать пять. У Георгия оставался год, чтобы стать великим или умереть. Пока что умирать не хотелось, а для величия не хватало чистого холста и желания жить.
Угол с «бытом». Старый электрочайник, весь в накипи. Георгий нажал кнопку. Чайник зашумел, как взлетающий истребитель. Пока вода закипала, Георгий нашел банку растворимого кофе. На дне оставалась коричневая пыль. Он вытряхнул все в чашку, на которой было написано «Лучшему боссу» (подарок от Насти, злая ирония, ведь он был боссом только своим тараканам).
Залив кипятком коричневую пыль, он без сахара сделал глоток. Горечь обожгла язык.
В дверь позвонили.
Звонок в этой квартире работал странно: он не звенел, а хрипел, словно кто-то душил гуся. Георгий замер. Кто это мог быть? Хозяйка квартиры за деньгами? Рано, еще только середина месяца. Свидетели Иеговы? Вряд ли они поднимаются на пятый этаж без лифта ради спасения одной заблудшей души. Сосед Витя?
Георгий подошел к двери и посмотрел в глазок. В подъезде было темно, лампочку выкрутили еще на прошлой неделе. Виден был только силуэт.
– Кто? – спросил Георгий, не открывая.
– Открывай, Жора, это я, совесть твоя, – прохрипел голос из-за двери.
Это был дядя Витя. Георгий выдохнул и щелкнул замком.
Дядя Витя стоял на пороге в майке-алкоголичке и трениках с оттянутыми коленями. В руках он держал банку с огурцами. Витя был местной достопримечательностью, бывшим преподавателем филологии, который теперь преподавал науку выживания на пенсию и стекломой.
– Здорово, творец, – Витя протиснулся в прихожую, не дожидаясь приглашения. От него пахло свежим перегаром и старыми книгами. – У тебя соль есть?
– Соль? – Георгий потер лоб. – Возможно. А зачем тебе соль с огурцами?
– Огурцы – это плата за вход, – пояснил Витя, проходя на кухню и ставя банку на стол рядом с одиноким лимоном. – А соль нужна, чтобы посыпать раны. Душевные. Ну и яичницу, если у тебя есть яйца. В прямом и переносном смысле.
Георгий усмехнулся. Витя был единственным человеком, чье присутствие не раздражало его по утрам. Может, потому что Витя был живым доказательством того, что падать можно бесконечно долго, и дна не существует.
– Яиц нет, – сказал Георгий. – Есть половина лимона и засохший майонез.
– Гурманство, – одобрил Витя. – Роскошь упадка. А выпить?
– Только чай.
Витя посмотрел на чашку с растворимым кофе с нескрываемым презрением.
– Это не чай, Георгий. Это суррогат счастья. Ладно, я не за этим. Я шел мимо, слышу – тишина. Думаю, не повесился ли наш гений? Решил проверить.