Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 8)
На чердаке Монмут-стрит Алистер Баратеон не видел этой агонии, но он осязал ее каждой истерзанной костью своего уродливого тела. Базальт под его резцом вел себя вопреки всем законам физики. Он больше не отзывался привычным глухим, мертвым стуком. При каждом сокрушительном ударе тяжелой дубовой киянки порода издавала влажный, хрустящий стон, словно шеффилдская сталь вгрызалась не в монолит, а в живые, покрытые жиром хрящи.
Кроук высекал мешки под глазами. Эти тяжелые, оплывшие складки на лице Крампа всегда напоминали ему кожаные кошели, набитые нечестно нажитым серебром. Карлик вбивал лезвие под острым углом, выдирая из глыбы целые куски черного щебня. Каменная крошка летела ему в лицо, секла щеки до крови, оседала на влажной от пота холщовой рубахе. Его глубоко посаженные глаза горели в полумраке безумным, фанатичным огнем. Горб пульсировал, наливаясь невыносимым жаром, словно он был резервуаром, через который извращенная жизненная сила ростовщика перекачивалась в мертвый камень.
«Отдай мне свою алчность, – беззвучно шептали потрескавшиеся губы Кроука. – Отдай мне свой голод. Камень сбережет его лучше, чем твоя гниющая требуха».
Удар. Еще удар. Внизу, в зловонной кишке улицы, загромыхала телега, но для Алистера этот звук утонул в оглушительном биении его собственного пульса. Он работал с первобытной яростью демиурга. Контуры носа ростовщика, его глубокие носогубные складки, искаженные вечным презрением к нищим, проступали из базальта с пугающей, фотографической точностью. Порода жадно впитывала форму.
На Флит-стрит Крамп рухнул со стула на ковер со сложным персидским узором, увлекая за собой тяжелую льняную скатерть вместе с канделябрами. Тяжелая латунь зазвенела по полу. Свечи покатились в стороны, оставляя на ворсе жирные пятна. Тело ростовщика выгнулось в гротескной дуге. Его суставы издали сухой, оглушительный треск. Глазные яблоки Эбинейзера выкатились из орбит, капилляры лопались один за другим, заливая белки кровью, в то время как ткани лица стремительно теряли цвет, приобретая мертвенный, свинцовый оттенок сколотого камня. Он бился в конвульсиях среди рассыпанных деликатесов, но его движения становились все более резкими, деревянными, тяжелыми. Его плоть капитулировала, уступая место форме его греха.
Алистер отбросил резец и схватил инструмент с более широким лезвием, чтобы пройтись по подбородку изваяния. Он не чувствовал усталости. Тот ящик под рыбным прилавком, его тюрьма, сейчас казался ему не проклятием, а суровой школой, подготовившей его к этому моменту. Он учился выживать в тесноте, чтобы теперь запереть чужую, грязную душу в еще более тесном, абсолютно непроницаемом гранитном каземате.
Последний, сокрушительный удар киянки пришелся на уголок высеченных губ, придавая им окончательное, завершенное выражение абсолютной, бесчеловечной жадности. В тот же самый миг Эбинейзер Крамп на другом конце столицы издал последний, скрежещущий хрип, словно два жернова с силой потерлись друг о друга внутри его груди, и замер навсегда, превратившись в невыносимо тяжелую, неподвижную массу, проломившую своим весом дубовые доски пола.
Кроук опустил руки. Тишина, обрушившаяся на чердак, была оглушительной. Изваяние было закончено. И оно было голодным.
Глава 3. Анатомия Оцепенения
Тишина, воцарившаяся под скошенной крышей чердака, имела почти геологическую плотность. Она давила на барабанные перепонки Алистера, словно толща океанской воды или глухой свод обвалившейся шахты. На верстаке, среди иззубренных долот и серой крошки, возвышалось то, что еще вчера было куском слепого северного базальта. Теперь же это было лицо. Искаженная, застывшая в вечном спазме маска Эбинейзера Крампа.
Кроук стоял на коленях, опираясь сведенными судорогой руками о шершавые доски пола. Его дыхание вырывалось из легких с присвистом разорванных кузнечных мехов. Он не сводил воспаленных глаз с изваяния. Черная порода больше не казалась мертвой. Она впитала в себя нечто колоссальное, нечто, что заставило камень потяжелеть, налиться чугунной, непроницаемой сытостью. Губы ростовщика, мастерски высеченные резцом, казались влажными от ненасытной слюны, а глубокие складки у носа хранили тень презрительной усмешки. Но самое страшное крылось в слепых провалах глазниц. Они тянули в себя тусклый свет лондонского утра, не отдавая ни единого блика взамен.
Карлик медленно, превозмогая ломоту в искалеченном позвоночнике, поднялся на ноги. Его узловатые пальцы потянулись к холодному лбу статуи. Прикосновение обожгло его ледяным холодом. Это был не обычный мороз ночного камня. Это был абсолютный, космический ноль небытия, который остается там, откуда хирургическим путем вырезали человеческую душу. Трактат не лгал. Трансляция состоялась.
Где-то там, за лабиринтом закопченных крыш и кривых труб, на Флит-стрит сейчас суетились лекари, полисмены и стервятники-наследники. Они будут искать яд в недоеденной бараньей отбивной, будут прикладывать зеркала к посиневшим губам мертвеца, гадать о причинах внезапного апоплексического удара. Никто из них не посмотрит вверх, на восток, в сторону нищих кварталов Севен-Дайлс. Никто не свяжет почерневший, словно окаменевший труп скряги с изуродованным резчиком, обитающим в пыльной мансарде.
Алистер отдернул руку от базальта, словно ошпарившись. Внезапный приступ тошноты скрутил его желудок. Это было похмелье демиурга. Влив колоссальное количество своей больной, вывернутой наизнанку жизненной силы в мертвую материю, он опустошил себя до самого дна. Его огромное, асимметричное тело бил крупный озноб, зубы выбивали частую дробь. Он попятился, наткнулся на треченогий табурет и рухнул на него, обхватив голову измазанными в каменной крошке руками.
Столица за мутным стеклом окна начинала свой привычный, грязный цикл. Густые клубы желтого дыма поднимались над фабриками, застилая низкое небо плотным покровом. Внизу, на Монмут-стрит, заскрипели колеса телег, раздались хриплые крики торговок углем и звон пустых молочных бидонов. Люди спешили жить, жрать, обманывать и плодиться, совершенно не подозревая, что правила мироздания на этих улицах безвозвратно изменились.
Кроук заставил себя поднять взгляд. Ему нужно было спрятать свое творение. Статуя Крампа обладала слишком сильным магнетизмом, она могла привлечь ненужное внимание даже сквозь щели в двери. Он подтащил к верстаку тяжелый деревянный ящик, в котором когда-то хранил забракованные куски ракушечника, вытряхнул мусор на пол и попытался сдвинуть базальтовую голову.
Порода не поддавалась. Базальт всегда славился своей неподатливостью, но сейчас его вес противоречил здравому смыслу. Изваяние, размером чуть больше человеческого черепа, словно вросло в дубовую столешницу. Кроук уперся искривленными коленями в ножки верстака, натянул мышцы шеи так, что вздулись толстые вены, и рванул на себя. Горб отозвался стреляющей болью, от которой потемнело в глазах. Камень с глухим, скрежещущим звуком поддался на несколько дюймов. Это был вес не просто минерала, это был спрессованный, кристаллизованный груз алчности, копившийся десятилетиями.
С неимоверными усилиями, оставляя на досках глубокие борозды, Алистер столкнул статую в ящик. Она рухнула на дно с оглушительным стуком, едва не проломив гнилые доски. Карлик спешно закидал ее сверху обрезками холстины, старыми чертежами и горстью стружки, после чего заколотил крышку кривыми гвоздями, используя обух киянки вместо молотка.
Только когда ящик был надежно запечатан и задвинут в самый темный угол каморки, Кроук позволил себе выдохнуть. Его мучила жажда – такая сухая и всепоглощающая, словно он наглотался толченого стекла. Кувшин с элем давно опустел. Нужно было спуститься вниз, к водопойной колонке во дворе, а заодно послушать, о чем шепчутся трущобы. Слухи в Лондоне распространялись быстрее холеры.
Он накинул плащ, глубоко надвинул капюшон и вышел за дверь, аккуратно задвинув за собой железный засов.
Спуск по лестнице казался бесконечным. Утро в Севен-Дайлс пахло скисшим пивом, конским навозом и мокрой шерстью. На площадке второго этажа Алистер едва не споткнулся о бесчувственное тело какого-то бродяги, сжимавшего в руке пустую бутылку из-под джина. Миновав его, резчик вышел в узкий двор, напоминающий каменный колодец.
У чугунной помпы, извергающей ледяную, отдающую железом воду, толпились кухарки и прачки. Кроук замер в тени арки, прислушиваясь к их трескотне.
– …прямо за ужином, говорю тебе! – взахлеб вещала дородная женщина с красными, обваренными в щелоке руками. – Моя кузина служит у соседей на Флит-стрит, так она сама видела, как лекарей вызывали. Лицо у старого хрыча Крампа сделалось серым, как зола, и твердым, прости Господи, как булыжник мостовой!
– Туда ему и дорога, кровопийце, – сплюнула тощая прачка, яростно выкручивая мокрую рубаху. – Он из моего мужа всю душу вытряс за долг в полкроны. От чего помер-то? Удушье?
– Лекарь сказал, нутро лопнуло. Но кузина клялась, что санитары, когда его поднимали, чуть спины не надорвали. Словно он свинца нажрался, а не баранины. Тяжелый стал, как могильный памятник.
Губы Алистера, скрытые в тени капюшона, тронула кривая, лишенная веселья ухмылка. Механизм правосудия, описанный в фолианте, работал с пугающей безупречностью. Грех покинул плоть, сделав ее пустой и тяжелой оболочкой, и переселился в угольно-черную породу на его чердаке.