Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 7)

Рядом, на соседнем помосте, двое каменщиков переругивались из-за криво положенного блока. Их голоса, сиплые от табака и вечной сырости, доносились до Кроука как назойливое жужжание мясных мух. Один из них, рыжий детина с пудовыми кулаками, сплюнул вниз, целясь в проезжающую по склизкой брусчатке повозку. Алистер скользнул по ним безразличным взглядом. Раньше он, возможно, испытывал бы глухую, удушливую зависть к их прямым спинам, к их грубому, но здоровому товариществу. Теперь они казались ему лишь кусками мягкой, бесформенной глины, слепыми червями, копошащимися в навозе. Они потели и надрывались, строя роскошный храм для божества, которое никогда не услышит их молитв, в то время как он, уродливый горбун, готовился вершить истинный, осязаемый суд.

Он ударил киянкой, отсекая лишний локоть породы от щеки водосточной химеры. Известняк не сопротивлялся. Он не источал ту незримую, магнетическую сукровицу, которой истекал черный базальт в его каморке. Эта гаргулья будет просто плеваться дождевой водой, смывая копоть с карнизов. Она никогда не познает вкуса человеческого порока, оставаясь пустой, бездушной болванкой. Алистеру стало физически тошно от этой бессмысленной работы. Его узловатые пальцы, привыкшие за минувшую ночь к абсолютной твердости базальта, теперь ощущали казенный камень как кусок прогорклого мыла.

Снизу, сквозь гул многолюдных улиц, прорвался надрывный вой фабричного гудка, возвещающий о полудне. Каменщики бросили инструменты, спеша к шатким лестницам, чтобы спуститься к зловонным котлам с дешевой похлебкой. Кроук остался на месте. Еда гильдии всегда отдавала прокисшим жиром и затхлой водой, но сейчас он не чувствовал голода плотского. Его терзал иной, куда более древний и ненасытный голод. Он достал из-за пазухи кусок черствого хлеба, сохраненный с утра, и принялся методично жевать, глядя на шпили, пронзающие низкое, свинцовое небо.

Его мысли вновь, как привязанные тугой струной, вернулись к Эбинейзеру Крампу. Ростовщик, должно быть, сейчас собирает дань с мелких торговцев в зловонных переулках Ковент-Гарден. Его пухлые, похожие на слизней пальцы жадно перебирают монеты – тусклое серебро, грязное железо, дешевые сплавы, – впитывая их холодную тяжесть. Кроук прикрыл глаза, и в темноте под веками мгновенно возник пульсирующий образ: черный, глянцевый монолит, из которого, разрывая породу, рвется наружу искаженное алчностью лицо. Ему нужно было вернуться на чердак. Ему было жизненно необходимо продолжить анатомирование этой души.

Остаток смены превратился в изощренную пытку ожиданием. Алистер рубил камень машинально, экономя каждое движение, каждую каплю сил для ночной работы. Его горб превратился в неподъемную гирю, натягивающую мышцы шеи до предательского треска, но он терпел. Он научился терпению еще там, в узком пространстве под рыбным прилавком, деля ночлег с мокрицами. Столица, раскинувшаяся под его искривленными ногами, постепенно погружалась в тяжелые вечерние сумерки. Туман густел, приобретая пугающий цвет запекшейся крови, когда последние лучи невидимого солнца пытались пробиться сквозь плотную пелену смога.

Наконец, раздался спасительный хриплый звон колокола. Кроук отбросил деревянную киянку, даже не взглянув на незаконченную слепую химеру, и начал свой медленный, похожий на сползание парализованного паука, спуск по лесам. Теперь он не был ничтожным чернорабочим, бредущим в свою сырую нору. Он был методичным палачом, возвращающимся к плахе, чтобы завершить начатое.

Спуск с лесов был лишь началом его ежедневного нисхождения в преисподнюю. Улицы вечернего Лондона встречали Кроука влажным, удушливым объятием. Газовые рожки едва пробивались сквозь густой, цвета грязной горчицы туман, выхватывая из мглы лишь фрагменты бесконечного человеческого падения: скрюченные пальцы нищих, тянущиеся из черных подворотен, пустые, стеклянные глаза опиумных курильщиков, оскаленные в пьяном хохоте рты завсегдатаев дешевых пабов.

Алистер брел сквозь эту толпу, словно тяжелый, неповоротливый баркас сквозь гнилую шугу. Люди инстинктивно шарахались от его сгорбленной, надвигающейся из тумана фигуры. В их взглядах он читал привычный, впитанный с молоком матери первобытный страх перед физическим уродством. Но сегодня этот страх казался ему смешным, нелепым. Они брезгливо отворачивались от его искалеченной оболочки, совершенно не подозревая, что настоящая бездна, способная пожрать их жалкие души, скрывается не в его искривленном позвоночнике, а на чердаке кривобокого дома на Монмут-стрит.

Он почти бежал, насколько позволяли его короткие, вывернутые колесом ноги. Боль в суставах, терзавшая его каждую секунду на продуваемых всеми ветрами лесах собора, притупилась. Ее вытеснило жгучее, почти эротическое предвкушение встречи с черным базальтом. Ему казалось, что он кожей слышит глухой, вибрирующий зов камня сквозь грохот экипажей и надсадные крики торговок. Порода жаждала завершения формы. Она была голодна и требовала насыщения.

Преодолев четыре пролета изгрызенной крысами винтовой лестницы, Кроук ввалился в свою каморку и немедленно задвинул тяжелый железный засов. В нос ударил знакомый, сухой, стерильный запах известковой пыли, смешанный с едва уловимым металлическим ароматом его собственной запекшейся крови, въевшейся вчера в деревянный верстак. Он не стал чиркать серной спичкой и зажигать огарок. Темнота была его верной союзницей, его естественной средой обитания еще с тех давних пор, когда мир ограничивался стенками гнилой сосновой коробки.

Дрожащими от лихорадочного нетерпения руками он сорвал грубую, пропахшую прелой соломой дерюгу с базальтовой глыбы.

Даже в густом полумраке, едва разбавленном мутным светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь грязное стекло, незаконченное лицо Эбинейзера Крампа казалось пугающе, тошнотворно живым. Тяжелые, нависшие веки, грубо высеченные прошедшей ночью, словно подрагивали, а в глубоких провалах незрячих глазниц клубился спрессованный, первобытный ужас. Алистер благоговейно провел загрубевшими пальцами по холодным, острым краям породы. Камень больше не был просто минералом, извлеченным из недр земли. Он вибрировал. Едва уловимо, на грани человеческого осязания, но эта глубокая, низкочастотная пульсация передавалась от кончиков изувеченных пальцев прямо в деформированное сердце резчика.

Кроук опустился на колени и нашарил на засыпанном стружкой полу оброненный вчера узкий шеффилдский резец. Холодная сталь легла в широкую ладонь не как инструмент, а как естественное продолжение костей и сухожилий.

– Ну здравствуй, Эбинейзер, – прохрипел Алистер. В пустой, выстуженной комнате его голос прозвучал как скрежет сдвигаемой могильной плиты. – Сегодня мы углубимся в твою жадность. Мы вырвем ее с корнем, слой за слоем.

Он поднялся, тяжело опершись о край верстака, перехватил поудобнее толстую рукоять дубовой киянки и занес ее над камнем. Первый удар разорвал тишину чердака, брызнув во мрак тучей черных, острых искр.

В этот самый момент, в двух милях от зловонных трущоб Севен-Дайлс, в богато обставленной столовой дома на Флит-стрит, мистер Эбинейзер Крамп внезапно поперхнулся куском сочной, истекающей жиром бараньей отбивной. Ростовщик сдавленно хрипнул и схватился пухлыми, унизанными золотыми перстнями руками за ворот своей крахмальной рубашки. Его лицо, обычно бледное и сальное, как у вынутого из погреба покойника, начало стремительно наливаться багровым, нездоровым цветом.

Воздух в роскошной обеденной зале внезапно стал густым и неподатливым, отказываясь проникать в его легкие. Крампу на секунду показалось, что невидимая, безжалостная рука, высеченная из шершавого, ледяного камня, намертво сдавила его трахею. Внутри его обширной грудной клетки, прямо под слоем жира и дорогого сукна, начало стремительно разрастаться нечто тяжелое, монолитное и абсолютно непроницаемое.

А на чердаке Алистер Баратеон методично, с леденящей душу расчетливостью вбивал стальное лезвие в базальт, формируя уродливые, оплывшие складки на шее скульптуры. Каждый сокрушительный удар его деревянного молота отзывался новым, все более сильным спазмом удушья в горле задыхающегося ростовщика. Трансляция греха, описанная в древнем безымянном фолианте, запустилась в полную силу. Кроук больше не чувствовал ни боли в спине, ни усталости. В эти минуты он был верховным жрецом у первобытного алтаря, безжалостным анатомом, вскрывающим гнойный нарыв на теле Лондона, и его скальпелем была сама вечность, запертая в черной породе.

В роскошной столовой дома на Флит-стрит паника обретала форму нелепого, суетливого фарса. Служанка, выронив тяжелое серебряное блюдо с остатками бараньей ноги, зашлась истошным, режущим слух визгом. Осколки дорогого фарфора брызнули по паркету. Лакей в ливрее бросился к багровеющему хозяину, пытаясь трясущимися руками разорвать тугой шелковый шейный платок, но пальцы Эбинейзера Крампа, скрюченные, словно перебитые лапы стервятника, намертво вцепились в собственную гортань.

Ростовщик пытался вдохнуть, но Лондон за окном будто мгновенно лишился всего кислорода. Воздух в зале стал вязким и тяжелым, как сырая глина. Крамп чувствовал, как внутри его обширной, вскормленной на чужих банкротствах грудной клетки стремительно уплотняется мрак. Это был не кусок мяса, застрявший в горле. Это было нечто иное – процесс чудовищной, противоестественной минерализации. Его легкие, привыкшие дышать запахом свежеотпечатанных ассигнаций и старых векселей, стремительно превращались в жесткую, сухую пемзу. Из разинутого рта Эбинейзера, вместо крика о помощи, на крахмальную скатерть внезапно вырвался тонкий, серый ручеек. Это была мельчайшая, сухая известковая пыль.