Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 9)

Он дождался, пока женщины разойдутся, брезгливо косясь на его сгорбленную фигуру, и подошел к помпе. Ледяная вода обжигала горло, смывая привкус известковой пыли, но не утоляя той внутренней, метафизической жажды, которая проснулась в нем минувшей ночью. Кроук смотрел на свои руки – мокрые, покрытые мозолями, с въевшейся под ногти грязью. Инструменты разрушения. Но для идеальной анатомии ему не хватало одной детали.

Слепые глазницы Крампа не давали ему покоя. Камень может впитать суть, но чтобы статуя стала истинным зеркалом порока, ей нужен взгляд. Мертвый, но пронзительный взгляд, который невозможно высечь из базальта или мрамора. Ему нужен был материал, застывший между жидким и твердым состоянием. Хрупкий, прозрачный, способный улавливать и искажать свет.

Ему было нужно стекло.

Алистер вытер мокрый подбородок грубым рукавом плаща. Он знал одно место в лабиринте Сохо, где пламя печей никогда не гасло, а люди превращали песок в прозрачные слезы. Мастерская стеклодувов. Именно туда лежал его путь. Вторая часть его великого дела требовала ювелирной точности, и он не собирался доверять ее случайным ремесленникам.

Путь от ледяной, покрытой склизкой изморозью помпы Севен-Дайлс до пылающих печей Сохо пролегал через забитые артерии города. Утро уже вонзило свои грязные когти в Лондон. Алистер тащился сквозь живую, пульсирующую массу кэбов, оборванцев и торговцев, упираясь искривленными ногами в брусчатку. Его тяжелые, подбитые железом башмаки месили лондонскую грязь – субстанцию столь густую и черную, что она казалась самостоятельным, прожорливым организмом, норовящим заглотить подошвы и подолы. Горб на спине ныл глухой, изматывающей болью, но мысль о пустых, слепых глазницах статуи на чердаке гнала его вперед быстрее кнута надсмотрщика.

По мере приближения к Сохо воздух неуловимо менялся. Кислый дух нищеты, прелой соломы и гнилой капусты уступал место резким, сухим химическим запахам. Здесь, в паутине узких переулков, пахло жженой костью, мышьяком, свинцовыми белилами и каленой медью. Это был район ремесленников, где люди с красными от жара лицами и сожженными едкими парами легкими превращали ядовитые порошки и грубую руду в предметы хрупкой роскоши для тех самых аристократов, что брезговали ступать на эти улицы.

Найти стекольные мастерские оказалось несложно – их выдавал непрекращающийся, утробный гул плавильных печей. Кроук свернул в тесный, закопченный тупик, где небо было наглухо перекрыто нависающими эркерами и бельем, пропитанным серной копотью. Жар ударил ему в лицо с такой силой, словно он приоткрыл заслонку в самую преисподнюю. Стены домов здесь были горячими на ощупь, а кирпичная кладка пошла мелкими, паутинными трещинами от постоянных, изнуряющих перепадов температур.

В самом конце переулка, в полуподвальном помещении, зияла открытая пасть мастерской. Оттуда вырывалось оранжевое, агрессивно-пульсирующее зарево. Над низким дверным проемом висела полустертая, облупившаяся от жара деревянная вывеска: «Стекло и свет. Оделия Гласс». Алистер замер у мутного окна, наполовину заложенного битым кирпичом, и вгляделся внутрь сквозь пелену плотной сажи.

Внутри царил раскаленный, первобытный хаос. Огромная купольная печь – гудящее каменное сердце мастерской – изрыгала пламя, от которого слезились глаза даже на почтительном расстоянии улицы. Вокруг суетились чумазые подмастерья, похожие в этом адском свете на суетливых, измазанных сажей бесов. Они таскали тяжелые корзины с шихтой, перекрикиваясь сиплыми, надорванными от сухого воздуха голосами. Но взгляд карлика приковала одна фигура, стоявшая в самом эпицентре этого пекла, у открытого зева печи.

Это был не дюжий, потный мужик с пудовыми кулаками, каких Кроук привык видеть в каменоломнях и на лесах собора. Это была девушка. Тонкая, казавшаяся почти прозрачной в этом дьявольском янтарном свете, она уверенно держала длинную, тяжелую железную трубку, на конце которой зрел ослепительно-яркий, текучий сгусток жидкого огня. Она была облачена в грубый, прожженный в нескольких местах кожаный фартук, поверх которого свисали тяжелые защитные рукавицы из сыромятной кожи, казавшиеся слишком громоздкими для ее тонких рук.

Кроук завороженно, словно в трансе, наблюдал, как она вращает стальную трубку. Ее движения были напрочь лишены той тупой, разрушительной первобытной силы, с которой он вбивал резец в базальт. В них скользила гипнотическая, почти противоестественная для этого грязного города плавность. Она не ломала материал, не пыталась подчинить его грубой силе. Она договаривалась с ним. Расплавленный песок на конце трубки дышал, расширялся, остывая на долю секунды до густого вишневого цвета, и снова яростно вспыхивал слепящим желтым, когда она подносила его ближе к огню.

Она поднесла мундштук к губам. В этот момент Алистер сквозь грязное стекло разглядел ее лицо. Оно было болезненно бледным, несмотря на невыносимый, обжигающий жар печи. Острые, точеные скулы и глаза такого светлого, водянисто-серого оттенка, что в них, как в зеркалах, отражалось все неистовство пламени. Девушка глубоко вдохнула и медленно, с размеренной силой выдохнула в металлическую трубку.

Стекло послушно откликнулось. Огненный ком начал стремительно раздуваться, истончаясь и превращаясь в идеальную, прозрачную сферу. Она вдувала в мертвый, переплавленный песок часть своей собственной жизни, своего теплого дыхания. В этом акте созидания было нечто глубоко интимное и пугающе противоположное тому, что минувшей ночью совершил Алистер на своем чердаке. Он вытягивал из камня форму чужого порока, оставляя лишь мертвую, неподъемную тяжесть смерти. Она же брала бесформенный, сожженный прах и наполняла его пустотой, светом и невесомой хрупкостью.

Девушка опустила трубку и ловко, одним неуловимым движением отсекла сферу специальными железными ножницами. Стеклянный шар, еще дышащий малиновым жаром, покатился по металлическому столу, медленно остывая и на глазах обретая абсолютную прозрачность утреннего льда. Один из подмастерьев, споткнувшись о брошенную кочергу, что-то испуганно крикнул ей, размахивая руками. Девушка не обернулась. Она даже не вздрогнула от резкого звука упавшего металла. Она лишь перехватила трубку и спокойным, плавным жестом, не издав ни звука, указала подмастерью на пустую корзину для брака.

Только тогда до воспаленного, мечущегося сознания Кроука дошло то, что делало ее еще более чужеродной в этом мире оглушительного грохота и рева печей. Она существовала в абсолютной, непроницаемой тишине. Она была глуха к их крикам, или, что вероятнее, совершенно нема.

Алистер сглотнул вязкую слюну. Его горб, казалось, стал еще тяжелее, пригибая его к раскаленной кирпичной стене дома. Он натянул грубый суконный капюшон как можно ниже, пряча бугристый рельеф своего черепа и искореженную челюсть, и толкнул тяжелую деревянную дверь. Он шагнул через порог, погружаясь в обжигающую утробу мастерской. Ему жизненно необходимы были глаза для мистера Крампа, способные отражать свет, но не пропускать его внутрь. И создать их могла только эта немая дева, вдыхающая жизнь в пустоту.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за спиной Алистера, отрезая чадящие, укутанные смогом лондонские улицы. Переход от пронизывающей сырости к этому замкнутому, пульсирующему пеклу оказался настолько резким, что у карлика на мгновение потемнело в глазах. Жар ударил в лицо раскаленной кувалдой, вышибая из легких остатки туманной влаги. Воздух здесь был густым, сухим и обжигающим, он имел вкус жженого песка, мышьяка и раскаленного железа.

Кожа Кроука, чьи поры давно и безнадежно забились въедливой известковой пылью, отказывалась потеть. Он чувствовал, как под грубой холщовой рубахой воспаляется каждый рубец, как массивная плоть горба наливается тупой, пульсирующей тяжестью от резкого перепада температур. Но он сделал шаг вперед, ступая подбитыми гвоздями башмаками по кирпичному полу, усыпанному хрустящими, радужными осколками бракованного стекла.

Его появление не осталось незамеченным. Двое чумазых подмастерьев, тащивших тяжелую железную бадью с золой, замерли на полпути. Один из них, худой подросток с выпирающими ключицами, инстинктивно подался назад, едва не опрокинув ношу. В глазах мальчишки плеснулся тот самый, до тошноты знакомый Алистеру первобытный ужас. Для этих детей, привыкших к идеальным сферам и плавным линиям расплавленного хрусталя, сгорбленная, асимметричная фигура, вынырнувшая из уличного мрака, казалась воплощением хаоса. Глыбой неправильного, изломанного камня, которую по ошибке занесли в храм безупречного света.

Но Оделия не вздрогнула.

Она как раз опустила свою длинную трубку на металлический стеллаж, когда инстинкт, заменяющий ей слух, подсказал, что структура воздуха в мастерской изменилась. Девушка медленно обернулась. На ее бледном, покрытом легкой испариной лице не отразилось ни отвращения, ни страха. Лишь глубокое, спокойное, почти анатомическое внимание.

Кроук остановился в трех шагах от нее, за пределами красного круга света, отбрасываемого ревущей печью. Он тяжело дышал, сжимая в изувеченных, похожих на узловатые корни руках края своего капюшона. Вблизи она казалась еще более хрупкой, но эта хрупкость была обманчивой, как у стального клинка, выкованного из лучшей шеффилдской руды. Ее кожаный фартук был испещрен черными подпалинами, а на открытых предплечьях белели старые, затянувшиеся рубцы от ожогов – плата за право играть с текучим огнем.