Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 10)

Они смотрели друг на друга сквозь оглушительный рев пламени. Горбун, чьим ремеслом было забирать жизнь, высекая ее в мертвом, неподъемном базальте, и немая дева, вдыхающая свою теплую душу в пустую, раскаленную пыль.

Алистер понял, что слова здесь бессильны, и не только потому, что она их не услышит. То, что он собирался заказать, нельзя было описать вульгарным языком рыночных торговок или строительных десятников. Он медленно, стараясь не делать резких движений, опустил руку в глубокий карман плаща и достал огрызок плотного плотничьего графита.

Взгляд Оделии скользнул по его рукам. Она заметила сбитые в кровь костяшки, въевшуюся в каждую складку кожи серо-черную пыль ночной работы, мозоли, подобные панцирю древней черепахи. Глаза девушки, цвета замерзшей Темзы, слегка сузились. Она молча указала ему на массивный рабочий стол, крытый толстым листом поцарапанного железа.

Кроук подошел ближе. Жар печи невыносимо обжег его левый бок, но он даже не поморщился. Прижав кусок графита к ржавой поверхности стола, он начал рисовать.

Линии ложились тяжело, с надрывом, словно он пытался процарапать металл насквозь. Он не стал выводить обычный человеческий глаз. Он рисовал анатомию алчности и пустоты. Кроук выводил идеальный овал, затем жестко заштриховывал его края, оставляя в центре зрачок, похожий на бездонный колодец. Он хотел передать ей саму суть взгляда Эбинейзера Крампа.

Завершив грубый эскиз, Алистер поднял голову. Оделия стояла рядом. Она не разглядывала его обезображенное лицо, она неотрывно изучала рисунок. Карлик постучал искривленным пальцем по нарисованному зрачку, затем отрицательно покачал головой и указал на пламя печи. После этого он сложил ладони лодочкой и плотно сжал их, имитируя захват, мертвую хватку скупости.

Он пытался сказать ей жестами: «Свет не должен проходить сквозь них. Они должны глотать его. Впитывать и хоронить глубоко внутри, ничего не отдавая взамен».

Девушка медленно подняла правую руку. Ее пальцы, тонкие, но жилистые, с короткими, обломанными ногтями, легли прямо поверх его искалеченной ладони. Прикосновение было сухим и поразительно горячим. Оделия мягко высвободила из его хватки графит и рядом с эскизом провела одну-единственную, изящную линию. Это был разрез каменной породы, внутри которой тускло мерцала темная, спрессованная сфера. Сфера, которая была гладкой и стеклянной снаружи, но абсолютно глухой, заполненной черной золой внутри.

Она поняла.

В ее водянистых глазах Алистер прочитал не просто согласие ремесленника выполнить странный заказ странного гостя. Он увидел искру профессионального, почти мистического азарта. Создать стекло, которое отрицает свою собственную природу. Сделать прозрачное – слепым.

Кроук достал из-за пазухи затертый кожаный кошель – те жалкие крохи, что он скопил, утаивая монеты от десятника Скрабба на стройке. Он высыпал на железный стол горсть тусклых шиллингов. Металл звякнул, но в гуле печей этот звук потонул бесследно. Оделия даже не взглянула на деньги. Она длинным, изящным движением смахнула их обратно в подставленную ладонь Алистера, решительно покачала головой и указала пальцем сначала на свои глаза, а затем – на рисунок базальтового разреза.

Ей не нужны были его жалкие сбережения. Ей нужен был вызов. Она хотела увидеть то изваяние, для которого предназначены эти мертвые, всепоглощающие сферы.

Алистер Баратеон медленно, тяжело кивнул. Уговор был скреплен без единого звука, выкованный в недрах этой преисподней. Он отступил на шаг, снова пряча свой бугристый череп в спасительную тень капюшона. Первая половина его замысла была завершена. Теперь оставалось лишь ждать, когда немая создательница света выдует из огня идеальную тьму для его черного монолита.

Выход из мастерской Оделии Гласс оказался сродни прыжку в прорубь. Тяжелая дубовая дверь, обитая по краям почерневшим железом, захлопнулась за спиной Алистера, отсекая утробный рев печей и слепящее янтарное зарево. Сохо мгновенно сомкнул вокруг него свои холодные, влажные челюсти. Густой лондонский туман, пахнущий жженой костью и кислой капустой, облепил разгоряченное лицо карлика липкой пленкой.

Кроук стоял в узком, заваленном битым кирпичом тупике, судорожно втягивая в истерзанные легкие ледяной, отравленный углем воздух. Его тело, на мгновение расслабившееся в адском пекле стекольной кузни, теперь снова сжималось, сворачивалось в привычный, оборонительный узел. Горб налился свинцовой болью от резкого перепада температур, а скрюченные колени предательски дрожали. Но внутри, под деформированной грудной клеткой, впервые за тридцать лет удушливого существования пульсировало нечто, отдаленно напоминающее триумф.

Она его не испугалась. Оделия смотрела на его обезображенное лицо, на его узловатые, похожие на корни гниющего дерева пальцы, но видела не урода, которым пугают непослушных детей в приютах. Она увидела в нем мастера. Такого же искалеченного миром ремесленника, только работающего с другой стороной вечности. Она – со светом и пустотой. Он – с мраком и абсолютной тяжестью.

Алистер глубже натянул капюшон, скрывая влажные от испарины глаза, и зашаркал прочь из переулка, вливаясь в бурлящий грязный поток столичных улиц. Ему нужно было возвращаться на стройку. Пропуск еще одной смены на лесах безымянного собора гильдия ему не простит, а терять легальное прикрытие, свое место на высоте птичьего полета, откуда он мог обозревать этот обреченный город, было пока слишком рано.

По мере того как он приближался к Флит-стрит, огибая ее по кривым, зловонным артериям Ковент-Гардена, атмосфера в толпе становилась все более наэлектризованной. Лондон был городом стервятников, питающимся слухами быстрее, чем свежим мясом. Кроук физически ощущал эту нервную рябь, пробегающую по толпе лотошников, клерков и уличных девок.

– Апоплексия, не иначе! – донесся до него визгливый голос торговки печеными каштанами, обращавшейся к чумазому чистильщику обуви. – Говорят, его раздуло, как утопленника, прямо за столом! А посинел так, что чернила бледнее кажутся!

– Врут, тетка Мэри, – огрызнулся мальчишка, яростно орудуя щеткой по чужому сапогу. – Мой брат у гробовщика в подмастерьях. Он говорит, носильщики старого Крампа от пола оторвать не могли. Будто он не из сала и костей сделан, а из чугунной болванки. Пришлось лебедку с верфи тащить, чтоб на кровать взгромоздить!

Кроук замедлил шаг, позволив густой толпе обтекать его со всех сторон. Он жадно вслушивался в эти обрывки фраз. Каждое слово было подтверждением его чудовищной, новообретенной власти. Эбинейзер Крамп, человек, чье имя заставляло бледнеть половину мелких лавочников Вест-Энда, был повержен не ядом, не ножом в подворотне и не гневом Господним. Его убила собственная алчность, перекачанная в кусок отбракованного северного базальта руками презираемого всеми калеки.

«Трансляция греха завершена, – сухо подумал Алистер, и его губы скривились под тенью грубого сукна. – Плоть уступила место породе».

Когда он наконец добрался до подножия собора, серая хмарь уже начала сменяться грязно-бурыми сумерками. Десятник Скрабб, стоящий у времянки с учетной книгой, встретил его не просто бранью, а визгливым, полным желчи лаем.

– Баратеон! Ты где шлялся, гнилая колода?! Половина смены прошла! Ты думаешь, Гильдия будет платить тебе за то, что ты протираешь штаны в дешевых борделях? Живо наверх, и чтобы до заката пасть этой проклятой химеры была закончена, иначе я лично спущу тебя с лесов за шиворот!

Кроук остановился. Он медленно повернул свой массивный, бугристый череп в сторону Скрабба. Взгляд карлика, обычно упертый в грязные носки собственных сапог, сейчас вонзился в переносицу десятника с тяжестью могильной плиты. Скрабб внезапно осекся. Желчь застряла в его узком горле. В глазах горбуна не было привычной рабской покорности. Там была абсолютная, мертвая, базальтовая пустота. Точно такая же, какую Алистер высек в глазницах статуи. Десятник инстинктивно сделал полшага назад, нервно сглотнув и прижав к тощей груди свою засаленную гроссбух.

Ничего не ответив, Алистер молча развернулся и начал свой мучительный, похожий на сползание гигантского краба, подъем по шатким лестницам.

Оказавшись на своем ярусе, на головокружительной высоте под самым брюхом свинцовых лондонских туч, он опустился на колени перед казенным блоком известняка. Слепая гаргулья ждала его. Она была жалкой подделкой, пустой раковиной, не имеющей ничего общего с истинным искусством. Кроук достал киянку и долото. Он должен был закончить эту нелепую работу для Гильдии, чтобы не вызывать подозрений.

Но теперь каждое прикосновение металла к мягкой, податливой белой породе вызывало у него физическую тошноту. Известняк крошился легко, как засохший хлеб, не оказывая того сопротивления, которым отвечал базальт. В нем не было крови. В нем не было чужого порока. Работая над водостоком, Алистер все время ловил себя на мысли, что его руки помнят только твердость истинного камня, спрятанного в ящике на Монмут-стрит, и с нетерпением ждут того момента, когда немая дева из Сохо передаст ему стеклянные сферы, способные завершить идеальную анатомию оцепенения. Лондон внизу гудел, переваривая смерть ростовщика, а на строительных лесах рождался новый, терпеливый и абсолютно безжалостный бог.