Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 12)

Часы на далекой башне Вестминстера глухо пробили четыре утра. Сальная свеча захлебнулась в собственной луже, погрузив чердак во мрак. Кроук остался сидеть в темноте, слившись со своим уродливым креслом, превратившись в еще один неподвижный, гротескный предмет мебели.

Когда бледные, похожие на разбавленное молоко лучи лондонского рассвета начали просачиваться сквозь засиженное мухами стекло, Алистер Баратеон заставил себя подняться. Это стоило колоссальных усилий. Его колени хрустнули так громко, словно в них ломались сухие щепки. Он подошел к лохани с затхлой водой и плеснул в лицо, чтобы хоть немного разогнать стылую пелену в голове.

Пора было возвращаться в Сохо.

Он не мог больше ждать. Пуповина тьмы тянула из него последние соки. Он натянул свой пропитанный пылью плащ, привычным жестом скрывая под капюшоном бугристый череп. Сегодня ему предстояло не просто забрать стеклянные сферы. Ему предстояло завершить своего первого идола, вставить ему глаза и навсегда запечатать алчность Эбинейзера Крампа в камне. И только тогда, освободившись от оцепенения, он сможет открыть фолиант вновь, чтобы выбрать следующую жертву. Ибо Лондон был полон гнили, а его резец только-только распробовал вкус настоящей работы.

Алистер отодвинул засов и шагнул в сырое утро.

Глава 4. Отражение Пустоты

Ступая по скользкой утренней брусчатке, Алистер чувствовал, как каждый шаг отдается в позвоночнике глухим, костяным скрежетом. Столица выплевывала из своих недр утренний туман, густой и желтый, словно застарелая, больная желчь. Влажный сквозняк забирался под грубую холщовую рубаху, но карлик страдал не от уличной стылости. Внутри него, расползаясь от самого основания чудовищного горба, укоренялся иной, минеральный холод. Оцепенение, запущенное незавершенным ритуалом, неумолимо сковывало сухожилия, превращая некогда гибкие, хоть и деформированные мышцы в подобие застывшего цемента.

Путь до кузниц Сохо превратился в изматывающее, бесконечное паломничество калеки. Мимо проносились тяжелые повозки, нагруженные бочками с дешевым элем и углем, их колеса безжалостно дробили грязные лужи. Из подворотен выползали оборванцы с землистыми лицами, похожие на оживших мертвецов, и лотошники, чьи глотки извергали хриплые, надорванные крики, расхваливая потроха и черствый хлеб. Лондон бурлил в своем привычном, гнилостном великолепии. Но Кроук брел сквозь эту толпу слепым монолитом. Его воспаленный разум был намертво привязан к невидимой, натянутой до предела струне, которая тянулась от его изувеченной груди обратно на чердак, к жаждущей, слепой базальтовой глыбе.

Если он не вставит статуе глаза до полудня, его собственная плоть окончательно проиграет битву с камнем. Кровь превратится в сухую известковую пыль, а сердце остановится, став куском неподвижного щебня.

Когда он наконец свернул в тесный, закопченный тупик стеклодувов, утробный гул плавильных печей показался ему не адским ревом, а спасительной песней. Жар ударил в лицо, заставляя застывшие на морозе поры мучительно раскрыться. Кроук навалился плечом на тяжелую, оббитую железом дверь мастерской и ввалился внутрь, едва не рухнув на пол, усыпанный радужными осколками.

Оделия Гласс была там.

Она стояла у длинного металлического стола, повернувшись спиной к ревущему зеву печи. В этот ранний час подмастерьев еще не было, и мастерская принадлежала только ей и огню. На ней был все тот же прожженный кожаный фартук, но волосы, цвета льняной кудели, были туго стянуты на затылке, обнажая тонкую, трогательно уязвимую шею. Услышав – или, скорее, почувствовав босыми ногами сквозь вибрацию пола – тяжелый стук его подбитых железом башмаков, девушка обернулась.

В ее водянисто-серых глазах не было ни удивления, ни вопроса. Она ждала его.

Алистер, тяжело дыша, опираясь непослушными руками о край верстака, подошел ближе. Его пальцы, белые и твердые, как у покойника, судорожно сжались на краю железного листа. Он не мог произнести ни слова – пересохшая гортань отказывалась повиноваться, издавая лишь сухой, царапающий звук. Но слова не требовались.

Оделия медленно опустила руку в карман своего передника и извлекла оттуда небольшой лоскут плотной, черной замши. Она положила его на стол, прямо перед лицом задыхающегося горбуна, и тонкими, покрытыми мелкими шрамами от ожогов пальцами развернула ткань.

Кроук затаил дыхание, забыв о боли в окаменевшем позвоночнике.

На черной замше лежали две идеальные, безупречно гладкие сферы. По размеру они в точности соответствовали человеческому глазному яблоку, но на этом сходство с природой заканчивалось. Они не были вылиты из черного хрусталя или обсидиана. Оделия совершила невозможное, играя с алхимией света и формы. Снаружи сферы были абсолютно прозрачными, как слеза младенца, но внутри этой прозрачной оболочки клубилась, сжимаясь в плотное, непроницаемое ядро, чистейшая, бархатная тьма. Это был не пигмент. Это была пустота, пойманная в ловушку из расплавленного песка. Когда отблески печного пламени падали на эти стеклянные глаза, свет не отражался от них. Сферы жадно проглатывали его, втягивая искры внутрь себя и гася их в своем бездонном, голодном зрачке.

Это был идеальный, концентрированный взгляд Эбинейзера Крампа – взгляд, который забирает все, не отдавая взамен абсолютно ничего.

Алистер протянул к ним дрожащую, скрюченную руку. Когда его подушечки пальцев коснулись стекла, он ожидал почувствовать ледяной холод, но сферы хранили в себе остаточное, живое тепло печи и рук самой Оделии. Этот контраст между мертвой визуальной пустотой и физическим теплом пробрал карлика до самых костей.

Он поднял воспаленный, налитый кровью взгляд на девушку. Оделия смотрела на него с тихим, непоколебимым достоинством истинного творца. Она не просила монет. Она понимала, что только что создала не украшение для богатой гостиной и не протез для увечного солдата. Она выковала инструмент для хирургического вмешательства в саму суть человеческой мерзости.

Кроук медленно, преодолевая сопротивление каменеющих мышц шеи, склонил свой массивный, бугристый череп в глубоком, почтительном поклоне. Это был жест абсолютного признания, которого он никогда не делал ни перед епископами в расшитых золотом рясах, ни перед надменными магистрами Гильдии. Он признавал в немой деве ровню.

Аккуратно, словно величайшую в мире драгоценность, он свернул замшу со сферами, спрятал сверток глубоко за пазуху, ближе к замедляющему свой бег сердцу, и развернулся к выходу. Время неумолимо утекало. Ему нужно было вернуться на чердак до того, как пульсация каменной болезни достигнет его грудной клетки. Базальтовый идол требовал своего зрения.

Обратный путь из кузниц Сохо в Севен-Дайлс превратился в пытку, достойную кругов Данте. Столица стягивала свои грязные артерии, словно пытаясь раздавить бредущего сквозь туман горбуна. Каждый шаг по склизкой брусчатке давался Алистеру ценой неимоверных усилий. Минеральный холод, зародившийся в основании его искалеченного позвоночника, теперь сковал колени и бедра. Его ноги двигались не как живая плоть, а как тяжелые, плохо отесанные гранитные тумбы, с глухим стуком ударяющиеся о мостовую.

Толпа обтекала его, не замечая чудовищной метаморфозы. Грязные оборванцы, визгливые торговки рыбой, клерки в засаленных сюртуках – весь этот бурлящий котел плоти казался Кроуку лишь призрачным видением. Он терял связь с живым миром. Кровь в его венах замедлила бег, приобретая плотность ртути, а дыхание вырывалось из легких с хриплым скрежетом, подобным звуку трескающегося под долотом известняка. За пазухой, прижатый к леденеющей груди, покоился замшевый сверток с двумя стеклянными сферами. Только исходящее от них слабое, остаточное тепло печей Оделии не давало сердцу карлика окончательно остановиться.

Добравшись до Монмут-стрит, Алистер остановился перед своим домом. Четыре пролета узкой, изъеденной древоточцами винтовой лестницы возвышались перед ним, как отвесная скала. Он ухватился за липкие от вековой грязи перила обеими руками. Пальцы едва гнулись. Фаланги побелели, утратив чувствительность, словно их выточили из кости. Он начал подъем, подтягивая свое отяжелевшее, гротескное тело на одних лишь руках. Ступени жалобно стонали под его неестественно возросшим весом.

На третьем этаже он едва не потерял сознание. Перед глазами поплыли черные круги, а в ушах зазвенел монотонный, глухой удар киянки по наковальне. Трансляция греха. Базальтовый идол на чердаке тянул из него последние капли человеческой сути, требуя завершения формы. Стиснув зубы так, что на губах выступила солоноватая кровь – единственное, что еще оставалось в нем жидким и горячим, – Кроук преодолел последние ступени и навалился на свою дверь.

Засов поддался с жалобным скрипом. Алистер ввалился в каморку, рухнув на колени прямо в кучу каменной стружки. Воздух здесь был спертым, тяжелым, пропитанным сухой пылью и запахом застоявшейся темной энергии. В углу, во мраке, угрожающе чернел деревянный ящик.

Карлик пополз к нему, волоча за собой онемевшие ноги. Он не мог подняться. Его тело окончательно предавало его, превращаясь в статую самого себя. Дрожащими, негнущимися пальцами он нащупал забытый на полу железный ломик и всадил его под крышку ящика. Гвозди со скрежетом вырвались из гнилой древесины.