Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 13)

В тусклом свете, сочащемся сквозь грязное окно, показалось лицо Эбинейзера Крампа.

Базальт изменился. Он больше не хранил на себе следов резца. Порода словно оплыла, сгладилась, приобретя лоснящуюся, отвратительную фактуру мертвой человеческой кожи, натянутой на раздутый от жадности череп. Глубокие складки у рта казались влажными. Но страшнее всего были глазницы. Абсолютно пустые, лишенные дна, они зияли на грубо высеченном лице двумя воронками, засасывающими в себя само пространство каморки. Взглянув в них, Алистер почувствовал, как его сознание начинает рассыпаться в пыль.

Стиснув зубы, Кроук сунул руку за пазуху и вытащил замшевый лоскут. Пальцы слушались с трудом, словно он пытался управлять чужими, деревянными протезами. Он развернул ткань. Стеклянные сферы Оделии поймали тусклый лондонский свет и мгновенно проглотили его, превратившись в два сгустка чистейшей, осязаемой тьмы.

Алистер взял первую сферу. Она легла в его искалеченную ладонь идеальной, смертоносной жемчужиной. Он поднес ее к левой глазнице базальтового ростовщика. Камень вокруг провала, казалось, хищно дрогнул, ответив на приближение стекла ледяной пульсацией. Кроук с силой вдавил сферу в породу.

Раздался влажный, чавкающий звук, не имеющий ничего общего с трением стекла о камень. Сфера вошла в глазницу так плотно, словно росла там всегда.

Карлик немедленно взял вторую сферу и погрузил ее в правую глазницу.

В ту же секунду по чердаку пронеслась невидимая ударная волна. Пыль и каменная стружка взмыли в воздух, закружившись в бешеном водовороте. Статуя Эбинейзера Крампа вздрогнула. Стеклянные глаза, наполненные бездонной, глухой пустотой, внезапно сфокусировались. В них не было жизни, в них не было искры Создателя. В них отразилась абсолютная, вечная статика алчности – грех, пойманный в ловушку, замороженный в идеальной, непроницаемой форме.

Невидимая, удушающая пуповина, связывавшая резчика с его творением, лопнула с оглушительным звоном.

Алистер рухнул на спину, судорожно хватая ртом грязный, пыльный воздух. Оцепенение спало мгновенно, подобно разорванным кандалам. В его вены с неистовой силой хлынула горячая, обжигающая кровь, заставляя мышцы сводиться в болезненных конвульсиях. Он закричал – не от страха, а от невыносимой, пульсирующей боли возвращающейся жизни. Сердце в деформированной грудной клетке забилось с утроенной силой, разгоняя ледяной застой.

Он лежал на полу своей трущобной норы, покрытый потом и каменной крошкой, чувствуя, как сгибаются пальцы, как возвращается гибкость в искалеченный позвоночник. Ритуал был завершен. Трансмутация прошла успешно.

Медленно, цепляясь за край верстака, карлик поднялся на дрожащие ноги. Он посмотрел в ящик.

Базальтовый идол смотрел на него. Взгляд этих всепоглощающих, черных стеклянных сфер был невыносимо тяжелым, но теперь эта тяжесть принадлежала только камню, а не его создателю. Эбинейзер Крамп был запечатан навечно.

Кроук отер грязное лицо рукавом. Его губы, еще секунду назад бледные как мел, растянулись в широкой, жуткой усмешке, обнажив желтые зубы. Он подошел к тайнику в полу, откинул доску и бережно достал древний фолиант. Ему больше не было страшно. Он познал анатомию оцепенения и научился ей управлять. Прогнившие улицы истекали пороками, и теперь у него, Алистера Баратеона, был инструмент, чтобы вырезать эту гниль под корень.

Он положил тяжелую книгу на верстак, рядом с закрытым ящиком, и медленно, наслаждаясь каждым движением живых, послушных рук, перевернул страницу.

Кровь, вырвавшаяся из ледяного плена, обжигала вены. Алистер привалился спиной к шаткому верстаку, жадно, со всхлипами втягивая пыльный воздух чердака. Его легкие работали как кузнечные мехи, раздувая пламя жизни в искореженном, уродливом теле. Он поднес к лицу свои руки. Широкие ладони, покрытые толстым слоем мозолей и въевшейся каменной крошкой, дрожали, но это была дрожь живого человека, а не вибрация распадающегося минерала. Он сжал кулаки так сильно, что обломанные ногти до крови впились в грубую кожу. Боль отрезвляла. Боль доказывала, что он выжил в схватке с Бездной.

Взгляд карлика скользнул к деревянному ящику. Там, в полумраке, покоилась отрубленная базальтовая голова. Стеклянные сферы Оделии Гласс смотрели в никуда, втягивая в себя тусклый утренний свет и не возвращая ни единого блика. Идол был сыт. Идол спал, убаюканный абсолютной, безупречной формой чужой алчности. Эбинейзер Крамп перестал существовать как плоть и превратился в вечный, непроницаемый монолит.

Алистер отвернулся от ящика и склонился над фолиантом. Желтушные страницы, испещренные кривой, угловатой латынью, казались теперь не просто текстом, а подробной картой человеческого падения. Он перевернул лист, на котором была описана «Трансляция греха», и его взору открылась новая гравюра.

Рисунок поражал своей богохульной детальностью. На нем была изображена женщина, чье тело было стянуто тугим корсетом, но корсет этот состоял не из китового уса и шелка, а из переплетенных, когтистых демонических лап, впивающихся в ее ребра. Ее лицо, надменное и прекрасное, распадалось на фрагменты, подобно треснувшей фарфоровой маске, а из-под трещин сочилась густая, темная субстанция, напоминающая гной. Вокруг ее шеи обвивалась змея с человеческим лицом, пожирающая собственный хвост.

Текст под гравюрой гласил: «Алчность есть фундамент, тяжелый и слепой. Но на нем возводится Гордыня – порок пустотный, звенящий фальшью. Тщеславие не имеет веса базальта, оно подобно пористому мрамору, впитывающему лесть и извергающему яд. Резчик, познавший тяжесть земли, должен научиться высекать пустоту, ибо лицемер скрывает свою гниль за слоем белил и кружев».

Кроук провел узловатым пальцем по шероховатому пергаменту. Лицемерие. Столица была выстроена на нем, словно на сваях, вбитых в гнилое болото. Аристократы, заседающие в парламенте и брезгливо зажимающие носы надушенными платками при виде нищих, пока их собственные души смердели хуже открытой сточной канавы. Леди и лорды, жертвующие жалкие пенни на приюты, чтобы в тот же вечер проиграть целые состояния за карточным столом в закрытых клубах Мейфэра.

Его желудок свело судорогой. Ритуал выжег из него огромное количество энергии. Животный, раблезианский голод набросился на него, требуя немедленного насыщения. Алистер бросился к перекошенной полке, где хранились его скудные запасы. Огрызок черствого сыра, покрытый белесой плесенью, и половина луковицы. Он впился в еду желтыми, крепкими зубами, разрывая жесткий сыр, не чувствуя вкуса горечи. Он ел с первобытной жадностью, глотая куски почти целиком, запивая их затхлой водой из треснувшего кувшина. Его тело требовало строительного материала, чтобы восстановить поврежденные оцепенением ткани.

Набив желудок этой грубой пищей, он утер рот тыльной стороной грязной ладони. Силы возвращались. И вместе с ними росла холодная, расчетливая уверенность. Он больше не был жертвой. Он не был просто уродливым пятном на фоне величественной архитектуры Лондона. Он стал ее тайным анатомом.

В его памяти всплыл образ. Несколько недель назад, когда Гильдия отправила его в Вест-Энд, чтобы заменить треснувшую плиту на крыльце особняка семейства Вейн. Леди Селестина Вейн. Кроук помнил ее выход из экипажа. Она ступала по земле так, словно сама гравитация была ей обязана. На ней было платье из тяжелого изумрудного бархата, а шею обвивало ожерелье из кроваво-красных рубинов. Когда она проходила мимо работающего на коленях Алистера, он случайно поднял взгляд.

В ее глазах, холодных и надменных, не было простого брезгливого пренебрежения. Там было нечто худшее – абсолютное обесценивание. Для нее изуродованный каменотес был даже не животным, он был просто элементом пейзажа, грязной лужей, через которую нужно переступить, не запачкав подол. Но в тот же миг Кроук уловил и нечто иное. Из-под слоя пудры и французских духов пробивался тонкий, едва уловимый дух разложения. Запах старых грехов, тайных пороков, скрытых за фасадом благопристойности. Поговаривали, что леди Селестина отравила своего первого мужа, выдав это за приступ чахотки, чтобы завладеть его состоянием, и теперь содержала целый штат молодых любовников, которых выбрасывала на улицу, как только они ей наскучивали.

«Мрамор, – подумал Алистер, глядя на гравюру в книге. – Для твоего тщеславия, Селестина, потребуется самый холодный, самый безжалостный белый мрамор, добытый в каррарских каменоломнях. Мрамор, который впитает твою ледяную гордыню и оставит от тебя лишь пустую, сморщенную оболочку».

Он закрыл фолиант и тщательно завернул его в бычью кожу, после чего спрятал в тайник под половицей. Ритуал с ростовщиком научил его многому. Теперь он знал, что не сможет работать вслепую. Ему нужна была подготовка. Ему нужно было изучить Селестину Вейн так же, как он изучал кусок сырой породы перед тем, как нанести первый удар долотом. Найти ее трещины. Нащупать внутренние дефекты ее надменной души.

Лондон за мутным стеклом окна окончательно проснулся. Хриплый рев фабричных гудков смешивался с грохотом телег по брусчатке. Кроук подошел к деревянному ящику, взял несколько ржавых гвоздей и, используя обух киянки, наглухо заколотил крышку. Глухие удары разнеслись по чердаку, ставя финальную, непробиваемую печать на склепе мистера Крампа.