Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 14)
Затем карлик стянул с себя пропитанную потом и пылью рубаху. В тусклом свете дня его горб возвышался как гротескная гора плоти, испещренная шрамами. Он взял чистую тряпку, смочил ее в остатках ледяной воды и начал методично стирать с себя следы ночного безумия. Ему нужно было вернуться на строительные леса собора. Десятник Скрабб не должен ничего заподозрить. Алистер Баратеон должен оставаться неприметным, жалким уродом, рабом Гильдии, чтобы в тени этого унижения продолжать свой чудовищный труд.
Он облачился в сухую одежду, надвинул капюшон поглубже на искореженное лицо и шагнул за порог своей каморки. Спуск по винтовой лестнице показался ему удивительно легким. Ноги, еще несколько часов назад напоминавшие неподъемные гранитные тумбы, теперь пружинили, подчиняясь хищной грации выжившего зверя.
Выйдя на Монмут-стрит, Алистер втянул ноздрями лондонский смог. Раньше этот запах вызывал у него глухую тоску, напоминая о его месте на самом дне. Теперь же он воспринимал эту вонь как запах сырья. Мимо пробежала стайка беспризорников, с гиканьем гонящих по грязным лужам дохлую крысу. Толстая торговка требухой зычно распекала тощего мужа. Щеголь в клетчатых панталонах, брезгливо подбирая полы дорогого пальто, спешно пересекал улицу, стараясь не запачкать лакированные штиблеты.
Алистер смотрел на них из-под тени своего грубого капюшона, и его искусанные губы кривились в жесткой усмешке. Они все были лишь кусками бесформенной глины, гипса, песчаника и порфира. И он, отмеченный уродством изгой, обладал абсолютным правом придавать им истинную, вечную форму.
Утренний туман, густой и желчный, обволакивал шпили безымянного собора, когда Алистер подошел к строительным лесам. Вчера он тащился сюда как раб на галеры, раздавленный тяжестью собственного горба и страхом перед надвигающимся оцепенением. Сегодня его подбитые гвоздями башмаки ступали по скользкой брусчатке с твердостью палача, идущего к эшафоту. Столица бурлила вокруг, пережевывая тысячи жизней, но Кроук больше не чувствовал себя песчинкой в ее ненасытной пасти. Он стал зубом этого левиафана.
На строительной площадке царила привычная суета. Запах гашеной извести, мокрой древесины и кислого пота смешивался в тяжелый, удушливый коктейль. Каменщики с руганью таскали блоки ракушечника, скрипели лебедки, надрываясь под тяжестью балок. У времянки гильдии стоял десятник Скрабб, кутаясь в поношенный сюртук и выкрикивая команды сиплым, простуженным голосом.
Увидев Алистера, десятник рефлекторно открыл рот, чтобы извергнуть очередную порцию площадной брани за вчерашнее неповиновение, но слова застряли в его узкой, птичьей глотке. Скрабб моргнул, его водянистые глазки сузились. Горбун не изменился внешне: все та же бесформенная, перекошенная гора плоти под грубой холстиной, те же длинные, узловатые руки, достающие почти до колен. Но походка… В ней исчезла привычная, забитая сутулость жертвы. Кроук двигался плавно, экономя каждое движение, с той пугающей, сжатой грацией, которая бывает у псов, почуявших кровь на бойне.
Алистер прошел мимо надсмотрщика, даже не повернув своего тяжелого, бугристого черепа. Он чувствовал спиной липкий, неуверенный взгляд Скрабба, и это доставляло ему мрачное, глубокое удовлетворение.
Подъем по скользким перекладинам на высоту ста футов больше не казался мучительной пыткой. Его мышцы, освобожденные от минерального холода, работали безупречно. Добравшись до своего яруса, карлик достал казенный инструмент и принялся за работу над новой водосточной химерой. Удары деревянной киянки по долоту звучали ритмично и сухо. Белый известняк послушно крошился, не оказывая сопротивления.
Пока его руки выполняли механическую, бездушную работу для Гильдии, воспаленный разум выстраивал план. Леди Селестина Вейн. Тщеславие, облаченное в изумрудный бархат. Чтобы запечатлеть ее лицемерную пустоту, не годился ни пористый песчаник, ни податливый известняк, ни тем более грубый, первобытный базальт, поглотивший Эбинейзера Крампа. Мрамор. Холодный, слепяще-белый, безупречный каррарский мрамор. Материал, из которого ваяют надгробия для святых и античных богов, камень, скрывающий смерть под личиной абсолютной чистоты.
Но достать такой камень было сложнее, чем купить кусок базальта на свалке. Каррарский мрамор ценился на вес золота, его привозили на кораблях и строго охраняли в гильдейских хранилищах. Он предназначался только для алтаря и скульптур святых апостолов во внутренних покоях собора.
С высоты своих лесов Алистер бросил взгляд вниз, во внутренний двор стройки. Там, огороженные тяжелыми цепями и охраняемые парой рослых сторожей с дубинками, покоились драгоценные блоки, укрытые брезентом от едкой лондонской сажи. Украсть целый блок при его росте и уродстве было физически невозможно. Ему нужен был лишь фрагмент. Кусок размером с человеческую голову. И он знал, что в каменотесном деле не бывает безотходного производства. Даже лучшие мастера совершают ошибки, даже идеальный монолит может дать трещину при неудачном ударе. Бракованные куски, так называемые «слепые клинья», обычно сбрасывали в глубокий овраг за восточной стеной собора, чтобы позже перетереть их в пыль для дорогой штукатурки.
Кроук оскалился, обнажив желтые зубы. Ветер смахнул с его лица известковую крошку. Сегодня ночью он не пойдет спать. Он спустится в этот овраг, в самую клоаку строительных отходов, и найдет идеальный, отвергнутый кусок белизны для леди Селестины.
Остаток смены прошел в гнетущем, напряженном ожидании. Лондон у его ног постепенно зажигал тусклые газовые рожки, пытаясь разогнать сгущающийся мрак. Туман уплотнился, скрывая кривые крыши и грязные переулки под непроницаемым, серым покровом. Когда раздался финальный звон колокола, возвещающий об окончании работ, Алистер не стал спешить к спуску. Он дождался, пока последний подмастерье исчезнет в чреве лесов, пока стихнут голоса и лязг инструментов.
Спрятавшись за широкой каменной колонной, карлик наблюдал, как сторожа внизу обходят территорию с фонарями. Желтые пятна света скользили по лужам, выхватывая из темноты штабеля кирпичей и бочки с известью. Овраг с отходами находился в слепой зоне, куда свет фонарей не добивал, скрытый тенью возводимой колокольни.
Алистер начал спуск. Он двигался бесшумно, подобно гигантскому, уродливому пауку, сливаясь с почерневшим деревом лесов. Его узловатые пальцы намертво впивались в перекладины, ноги в тяжелых башмаках находили опору с абсолютной точностью. Достигнув земли, он юркнул в густую тень стены и, прижимаясь к сырому камню, скользнул в сторону восточного крыла.
Запах здесь был едким: сырость, смешанная с духом перетертых минералов и гниющих листьев. Овраг оказался глубоким, края его поросли скользким мхом. Кроук съехал вниз на спине, изодрав сукно плаща и едва не вывихнув плечо. Оказавшись на дне, он увяз по колено в густой, белесой жиже. Вокруг громоздились обломки.
Он опустился на колени, не обращая внимания на ледяную влагу, пропитывающую штаны, и начал перебирать камни своими искалеченными руками. На ощупь. Во мраке. Он искал тот самый холод, ту самую гладкую, лишенную пор текстуру, которая могла бы стать достойным вместилищем для тщеславия. Осколки песчаника летели в сторону. Куски гранита отбрасывались без сожаления.
Внезапно его загрубевшие пальцы скользнули по поверхности, которая показалась ему льдом, застывшим посреди грязи. Он замер. Сердце в искореженной грудной клетке пропустило удар. Он обхватил камень обеими руками и потянул на себя, вырывая его из чавкающей жижи. Это был неровный скол, тяжелый, угловатый, но под слоем налипшей грязи Кроук безошибочно узнал текстуру. Безупречный каррарский мрамор.
Прижав тяжелый, холодный кусок к своей груди, Алистер Баратеон поднял лицо к невидимому небу. Инструмент правосудия был найден. Теперь оставалось лишь подготовить сцену для Селестины Вейн.
Мрамор обжигал скрюченные пальцы ледяным, аристократическим презрением. Алистер прижал тяжелый, покрытый скользкой грязью осколок к груди, игнорируя то, как ледяная влага мгновенно пропитывает грубую холстину рубахи. В этой мерзлой, зловонной яме, среди гниющих обрезков древесины и битого ракушечника, каррарский камень казался упавшей с небес звездой – надменной, холодной и абсолютно равнодушной к окружающей ее гнили.
Нужно было выбираться. Желтые, хищные пятна света от фонарей сторожей продолжали скользить по верхнему краю оврага. Если его обнаружат здесь, на дне мусорной ямы, сжимающим в объятиях драгоценный кусок породы, Гильдия не станет разбираться в сортах камня. Его просто забьют дубинками на месте, как бродячую собаку, или сдадут констеблям, что означало неминуемую петлю на виселице Ньюгейта.
Кроук вонзил пальцы свободной руки в склизкий, поросший лишайником склон. Ноги в тяжелых башмаках отчаянно искали опору в вязкой жиже. Горб налился свинцовой болью от чудовищного, асимметричного распределения веса – одной рукой он намертво прижимал к себе будущую погибель Селестины Вейн, другой подтягивал свое искореженное тело вверх. Каждый дюйм давался ценой ободранных в кровь костяшек и хриплого, надсадного дыхания, которое он отчаянно пытался сдерживать, сцепив желтые зубы.