Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 15)

Выбравшись на поверхность, он рухнул в глубокую тень за штабелем почерневших дубовых балок. Мимо, буквально в десяти шагах, тяжело ступая по лужам, прошел охранник, бормоча в прокуренные усы проклятия сырому лондонскому ветру. Алистер замер, слившись с грязной землей. В его руках камень пульсировал ровным, глухим холодом – идеальной заготовкой для абсолютного лицемерия.

Дождавшись, когда шаги стихнут за поворотом возводимой часовни, горбун растворился во мраке. Путь до Севен-Дайлс казался бесконечным погружением на дно океана. Улицы столицы были пустынны, лишь изредка из тумана выныривали сгорбленные фигуры ночных бродяг, ищущих укрытия от промозглой мороси. Смог клубился над брусчаткой, словно дыхание огромного, задыхающегося зверя. Тяжесть мрамора неумолимо тянула Кроука к мостовой. Каррарская порода обладала совершенно иной плотностью, нежели северный базальт. В ней не было первобытной, грубой ярости; в ней таилась высокомерная, стерильная масса, отвергающая любое живое тепло.

Монмут-стрит встретила его привычным зловонием сточных канав. Четыре пролета изгрызенной винтовой лестницы. Засов скрипнул в темноте каморки, отсекая лондонскую ночь.

Алистер водрузил грязный, бесформенный скол на верстак. Он не стал зажигать свечу сразу. Сначала он принес деревянную лохань с затхлой водой и кусок жесткой ветоши. В темноте, руководствуясь лишь обостренным осязанием, он начал методично смывать с мрамора налипшую глину. Под его искалеченными пальцами, слой за слоем, обнажалась безупречная, ледяная гладь. Камень казался плотным сгустком застывшего молока, чуждым этой пыльной, пропахшей мышиным пометом мансарде.

Только когда порода была полностью очищена, Кроук чиркнул серной спичкой. Тусклое желтое пламя сальной свечи выхватило из мрака осколок Каррары. Он был ослепительно бел, с едва заметными, бледно-серыми прожилками, пугающе напоминающими застывшие в мертвом теле аристократа вены.

В углу комнаты, скрытый тенями, глухо и угрожающе чернел заколоченный ящик с базальтовым ростовщиком. Контраст между ними был разительным, почти философским. Базальт мистера Крампа был грязной, всепоглощающей животной алчностью, не знающей стыда. Мрамор же олицетворял чистоту – ту самую фальшивую, напудренную свинцовыми белилами чистоту, за которой высший свет прятал свое разложение.

Алистер опустился на табурет, тяжело опершись локтями о стол. Его глубоко посаженные глаза неотрывно изучали неровные края белого блока. Этот камень не потерпит грубой силы. Удары тяжелой киянки, которыми он дробил базальт, здесь оставят лишь уродливые сколы и превратят драгоценную породу в крошку. Мрамор требовал иных инструментов – тончайших резцов, алмазных надфилей и ювелирной, почти нечеловеческой точности. Он требовал анатомии лезвия.

Но прежде чем нанести первый штрих, ему предстояло увидеть саму леди Селестину Вейн. Не просто мельком, из-за угла или с высоты строительных лесов. Ему нужно было рассмотреть ее вблизи, впитать каждую черту ее надменного лица, каждую фальшивую, заученную улыбку, каждое презрительное движение тонких губ. Он должен был нащупать невидимые трещины в ее броне из изумрудного бархата.

Без этой подготовки он не сможет перенести ее суть в камень. Ритуал, описанный в фолианте, не прощал ошибок. Если он начнет резать мрамор вслепую, опираясь лишь на свои туманные воспоминания об ее облике, он высечет пустую куклу, а не сосуд для ее тщеславия. И тогда оцепенение, едва не погубившее его вчера, вернется, чтобы обратить его собственную плоть в соляной столп.

Кроук задул огарок свечи. В темноте белизна каррарского мрамора казалась тускло фосфоресцирующей, словно камень впитывал в себя лунный свет сквозь грязное стекло окна. Завтра он не пойдет на леса собора. Десятник Скрабб может исходить желчью, грозить лишением жалования или исключением из Гильдии – это больше не имело значения. Завтра Алистер Баратеон отправится в Мейфэр, в царство широких проспектов, особняков и лакированных экипажей. Он станет невидимой тенью, уродливым пятном на идеальном фасаде аристократического Лондона, чтобы выследить свою белоснежную жертву.

––

Остаток ночи прошел в лихорадочном, сухом бдении. Алистер не сомкнул глаз. Сон казался ему теперь непозволительной роскошью, слабостью податливой человеческой плоти, от которой он отдалялся с каждым взмахом долота. Каррарский монолит лежал на верстаке, жадно впитывая жалкие крохи тусклого света, пробивающиеся сквозь мутное стекло. В этом осколке абсолютной, слепящей белизны таилась издевка над убожеством его каморки, над гнилыми досками пола и всепроникающим зловонием трущоб.

Ему нужны были другие инструменты. Грубая дубовая киянка здесь была бессильна. Кроук с трудом опустился на колени, суставы отозвались глухим хрустом, и вытащил из-под продавленного топчана плоский деревянный футляр, окованный потемневшей латунью. Внутри, на истлевшем, поеденном молью бархате, покоился набор тончайших штихелей, игл и узких алмазных надфилей – старая добыча, снятая им много лет назад с окоченевшего трупа спившегося гравера, замерзшего в сточной канаве. До сих пор эти хрупкие, хищные лезвия лежали без дела, они были слишком изящны для грубого ракушечника, с которым он работал на лесах, и для первобытного базальта. Но лицемерие не терпит грубых ударов. Оно требует хирургического, ядовитого проникновения под кожу.

Алистер методично, с пугающей нежностью, протирал каждое лезвие промасленной ветошью. Его узловатые, изуродованные пальцы, привыкшие ворочать пудовые глыбы, двигались с неожиданной, почти паучьей грацией, проверяя остроту стали на подушечках пальцев.

Когда свинцовая хмарь рассвета начала расползаться над просыпающейся столицей, Алистер поднялся. Ему предстояло проникнуть в Мейфэр – туда, где воздух пах французскими духами и конским волосом, где мостовая вымыта до блеска, а нищету гонят прочь длинными хлыстами лакеев. Его пропитанный въедливой строительной пылью плащ выдал бы в нем гильдейского раба в первую же секунду, привлекая ненужное внимание полисменов.

Кроук принялся ожесточенно выбивать известковую крошку из тяжелого сукна, нещадно лупя плащом о деревянный дверной косяк. Белесая пыль стояла столбом, оседая на его влажном лице, забиваясь в ноздри и заставляя заходиться в сухом кашле. Полностью очистить ткань было невозможно, но теперь она казалась просто старой, лоснящейся от долгой носки грязью, превращая его из конкретного чернорабочего собора в абстрактного, безликого бродягу – привычную деталь лондонского дна, на которую господа предпочитают брезгливо не обращать внимания. Для пущей верности он зачерпнул горсть жирной сажи из давно остывшего, растрескавшегося очага и втер ее в впалые щеки, маскируя мертвенную бледность кожи и пряча глубокие рубцы под слоем угольной черноты.

Он подошел к верстаку в последний раз. Осколок Каррары обдавал лицо невидимым сквозняком. Рядом, в углу, под толстыми дубовыми досками заколоченного ящика, безмолвно давила на пространство черная базальтовая пустота мистера Крампа. Два полюса человеческого разложения, собранные в одной убогой мансарде.

– Жди, – прохрипел карлик, обращаясь к белой породе, и его голос прозвучал как скрежет камня о камень. – Твоя кровь будет цвета изумрудного бархата.

Алистер надвинул капюшон так глубоко, что на виду остался лишь упрямый, выдающийся вперед подбородок с жесткой, как проволока, щетиной. Он накинул на свой чудовищный, пульсирующий тяжестью горб выбитый от пыли плащ, туго затянул ремень, на котором под грубой холстиной висел надежно спрятанный тонкий резец, и шагнул за порог.

Лондон встречал его лязгом железных рессор, конским ржанием и криками лотошников. Плотная утренняя пелена скрывала верхушки шпилей, заставляя дым от фабричных труб стелиться низко над землей. Кроук не пошел на восток, к строящемуся собору и визгливому десятнику Скраббу. Он повернулся спиной к ревущим, смрадным трущобам Севен-Дайлс и направил свои искривленные, шаркающие шаги на запад. Туда, где за коваными оградами, ухоженными парками и широкими фасадами скрывалась леди Селестина Вейн.

Глава 5. Театр Фарфоровых Теней

Граница между мирами в этой необъятной, чадящей столице не обозначалась крепостными стенами или рвами. Она осязалась ноздрями и подошвами стертых башмаков. По мере того как Алистер продвигался на запад, оставляя позади гниющие, пульсирующие кишки Севен-Дайлс, воздух неуловимо менял свою плотность. Визгливая вонь кислой капусты, дешевого джина и немытой плоти отступала, неохотно сдаваясь под натиском иных, куда более изощренных ароматов. Здесь пахло жжеными кофейными зернами, дорогим трубочным табаком, влажной кожей упряжи и едва уловимым шлейфом французских парфюмов, пробивающимся сквозь вездесущий лондонский смог.

Грязная жижа под ногами уступила место идеально подогнанной брусчатке, выскобленной нищими метельщиками до болезненной, неестественной чистоты. Алистер вступил в Мейфэр.

Для любого другого оборванца этот район сверкающих фасадов и кованых оград, украшенных тусклым блеском полированной латуни, был бы недосягаемым Олимпом, местом, где нужно вжимать голову в плечи и умолять о жалком пенни. Но Кроук шел иначе. Слой жирной сажи, тщательно втертый в рубцы на щеках, и выбитый от строительной пыли плащ делали его безликим. Он стал просто еще одной кляксой тени на фоне слепящего величия чужого богатства. Его огромный, бугристый горб, скрытый под грубым сукном, больше не казался ему бременем – сейчас это был тайный резервуар, полный темной, карающей силы, которую он принес с собой из своей мансарды.