Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 16)

Особняки Мейфэра возвышались по обе стороны широкого проспекта, подавляя своей выверенной, холодной симметрией. Белоснежные колонны, лепные карнизы, высокие окна, задернутые тяжелыми бархатными портьерами – все это архитектурное великолепие вызывало у карлика приступ глухой, физиологической тошноты. В этой идеальной геометрии не было жизни. Мейфэр походил на роскошный, щедро напудренный свинцовыми белилами труп, уложенный в гроб из красного дерева. Высший свет Лондона прятал свое разложение за фасадами, выстроенными такими же рабами Гильдии, каким до недавнего времени считал себя Алистер.

Он нашел нужное место не сразу. Особняк семейства Вейн располагался в глубине небольшой площади, отгороженный от проезжей части полукругом старых, узловатых вязов. Дом был выстроен в палладианском стиле – торжество прямых линий и бледного камня. Кроук выбрал позицию на противоположной стороне, втиснув свое деформированное тело в узкую, темную нишу между массивной тумбой для коновязи и чугунной решеткой чужого палисадника. Отсюда парадное крыльцо Вейнов просматривалось как на ладони.

Ожидание началось. Утренняя сырость пробиралась под одежду, оседая ледяной испариной на ключицах, но Алистер умел ждать. Он замер, уподобившись одной из тех каменных химер, которых он годами высекал для соборов. Его дыхание стало поверхностным, редким, сливаясь с ритмом спящей улицы.

К парадным дверям то и дело подъезжали экипажи. Лакеи в напудренных париках и ливреях суетились, таская картонки с нарядами, корзины с экзотическими фруктами и охапки тепличных цветов. Вся эта суета была лишь механизмом, обслуживающим одного-единственного паразита, свившего гнездо в глубине мраморных покоев.

Часы на далекой башне пробили пополудни, когда тяжелые дубовые двери особняка наконец распахнулись.

Сначала на гранитные ступени выскользнул проворный лакей, раскатывая узкую ковровую дорожку, чтобы благородные подошвы не коснулись холодного камня. А затем появилась она. Леди Селестина Вейн.

Кроук подался вперед, его глубоко посаженные глаза хищно сузились, фиксируя каждую деталь. На ней было платье из темного, тяжелого шелка, переливающегося на тусклом свету глубокими изумрудными оттенками. На плечи была наброшена накидка из чернобурки. Она двигалась не спеша, с той высокомерной, текучей грацией, которая присуща лишь тем, кто абсолютно уверен в своей безнаказанности и превосходстве.

Алистер смотрел на ее лицо. Оно было безупречным, словно выточенным из того самого каррарского осколка, что дожидался его на верстаке. Тонкий, прямой нос, высокие, аристократичные скулы, бледная, почти прозрачная кожа, не тронутая ни единым изъяном. Но Кроук был резчиком. Он умел смотреть сквозь внешнюю полировку, выискивая внутреннее напряжение материала.

Он ловил микроскопические движения ее лицевых мышц. Когда молодой, разодетый по последней моде джентльмен, дожидавшийся ее у экипажа, бросился целовать ее затянутую в лайковую перчатку руку, на губах Селестины заиграла благосклонная, сладкая улыбка. Но уголки ее рта были напряжены, а в светлых, холодных глазах на долю секунды мелькнула брезгливая, ядовитая скука. Она смотрела на поклонника не как на живого человека, а как на скучную, надоедливую муху, которую пока что выгодно держать при себе.

В этот краткий миг ее безупречная маска дала трещину, и Алистер увидел зияющую, пульсирующую фальшь. Ее тщеславие было не просто недостатком характера – это была черная дыра, пожирающая чужие эмоции, чужие жизни и чужие состояния, чтобы заполнить свою собственную, звенящую пустоту. Она была идеальна снаружи и абсолютно, мертвенно пуста внутри.

Карлик медленно провел огрубевшим большим пальцем по деревянной рукояти тонкого резца, спрятанного под плащом. Его пальцы запоминали угол наклона ее подбородка, жесткую линию скул, надменный изгиб бровей. Каррарский мрамор не терпит ошибок. Чтобы вскрыть эту фарфоровую гниль, ему придется высекать не плоть, а саму надменность. Слой за слоем, миллиметр за миллиметром снимать белую стружку, пока из камня не проступит истинный лик вдовы-отравительницы, лик, который она так тщательно скрывает от всего Лондона.

Экипаж с гербом Вейнов тронулся, унося Селестину прочь, стуча колесами по ровной брусчатке. Кроук проводил карету взглядом, не сдвинувшись с места. Образ был захвачен. Слепок снят. Теперь ему предстояло вернуться в свою зловонную каморку и превратить кусок холодной породы в зеркало, которое убьет свою владелицу.

Экипаж исчез за поворотом, унося с собой шлейф бархатной надменности и звон дорогих рессор, но Алистер не спешил покидать свое укрытие. Он оставался слит с чугунной решеткой и влажным кирпичом, позволяя своему изувеченному телу переварить увиденное. Мышцы, скованные долгим неподвижным ожиданием в сырой лондонской нише, затекли до состояния окаменелого дерева. Горб отзывался тянущей, тупой болью, словно переполненный свинцом мешок, который заживо пришили к его лопаткам. Но эта физическая мука была ничтожна по сравнению с той лихорадочной, темной эйфорией, что разгоралась в его воспаленном мозгу.

Парадные двери особняка Вейнов бесшумно затворились. Лакеи, эти напудренные цепные псы аристократии, скрылись внутри, оставив улицу в ее вылизанном, стерильном оцепенении. Здесь даже лондонский туман казался иным – он не смел оседать грязной копотью на выбеленных фасадах, а лишь почтительно стелился по блестящей брусчатке, словно извиняясь за свое плебейское происхождение.

Кроук с трудом оторвал одеревенелую спину от стены. Суставы хрустнули с такой оглушительной резкостью, что карлику на мгновение показалось, будто он привлек внимание патрульного констебля, чья массивная фигура в высокой каске как раз показалась на противоположном конце площади. Полисмен мерно вышагивал, поигрывая тяжелой дубинкой из красного дерева, его взгляд лениво скользил по идеальным газонам и начищенным до слепящего блеска дверным молоткам.

Алистер инстинктивно втянул голову в плечи, позволяя бугристому горбу подняться еще выше, превращаясь в бесформенную, жалкую кучу грязных лохмотьев. Он побрел прочь, шаркая подбитыми железом башмаками по самому краю тротуара, там, где скапливалась редкая для Мейфэра влажная пыль. Констебль мазнул по нему равнодушным, абсолютно пустым взглядом. Для стража порядка этот сгорбленный урод с вымазанным сажей лицом был не человеком, а скорее досадным оптическим изъяном, грязным пятном на безупречной картине благополучия. Не грабитель, не взломщик – просто бродячий кусок лондонского дна, который сам уползет в свою сточную канаву, если его не трогать.

Это высокомерное равнодушие, сквозившее в каждом взгляде обитателей Вест-Энда, раньше выжигало в душе Алистера каленым железом клеймо неполноценности. Но сегодня оно стало его непробиваемой броней. Его плащом-невидимкой. Они не видели в нем угрозы, потому что в их выхолощенном, расчерченном по линейке мире уродство ассоциировалось лишь со слабостью и слабоумием. Как чудовищно они ошибались.

Обратный путь на восток был медленным, погружающим на дно спуском в привычный ад. По мере того как широкие проспекты сменялись узкими, искривленными, словно в приступе застарелой подагры, переулками Сохо и Ковент-Гардена, город возвращал себе свое истинное, гнойное лицо. Воздух снова стал вязким и плотным, приобретя вкус ржавчины, дешевого перегара и гнилой соломы. Гул тысячеголовой толпы ударил по барабанным перепонкам.

Кроук пробирался сквозь человеческое месиво, не замечая тычков и бранных слов. В его голове, подобно застрявшему в часовом механизме осколку стекла, пульсировал образ Селестины Вейн. Линия ее тонкой, лебединой шеи, изгиб накрашенных губ, мертвый холод водянистых глаз, не способных на сострадание. Он мысленно проецировал этот образ на глыбу белого каррарского мрамора, выстраивая геометрическую сетку будущих разрезов. Тщеславие – это маска. А значит, ему предстоит высечь не просто лицо, а идеальный фасад, натянутый поверх абсолютной пустоты. Ему нужно создать иллюзию совершенства, под которой будет пульсировать бездонный, голодный провал.

Когда он наконец добрался до своей покосившейся двери на Монмут-стрит, день уже начал клониться к серым, промозглым сумеркам. Винтовая лестница встретила его издевательским скрипом и шорохом крысиной возни в гнилых перекрытиях.

Задвинув тяжелый железный засов, Алистер привалился спиной к двери и закрыл глаза, жадно втягивая ноздрями сухой, стерильный запах каменной пыли. В каморке было мертво. В углу безмолвно и угрожающе давил на пространство заколоченный ящик с базальтовым ростовщиком. Но карлика сейчас интересовало совершенно другое.

Он подошел к верстаку. Каррарский осколок лежал там же, где он его оставил, – кусок слепящей, ледяной белизны, впитавший в себя жалкие остатки дневного света из засиженного мухами окна. Кроук осторожно, словно боясь спугнуть затаившегося в камне демона, провел загрубевшими, истертыми в кровь пальцами по гладкой поверхности. Мрамор был холоден, как кожа отравленного покойника.

Рядом в открытом деревянном футляре тускло поблескивали изящные штихели и тонкие алмазные надфили. Инструменты ювелира. Инструменты безжалостного хирурга. Алистер скинул промокший, пропахший сажей плащ, оставшись в грубой холщовой рубахе. Он пододвинул колченогий табурет ближе к столу, грузно уселся, широко расставив искривленные колесом ноги, и взял в правую руку самый острый резец – иглу из углеродистой стали, способную оставить на камне линию тоньше паутины.