Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 18)

Кроук остановился у массивного железного стола, не решаясь прервать ее танец с расплавленным светом. Он ждал. И она, как и в прошлый раз, почувствовала его присутствие спиной. Оделия плавным движением опустила трубку на специальные металлические козлы, позволяя стеклу медленно остывать, и обернулась.

В ее водянисто-серых глазах мелькнула тень узнавания, сменившаяся глубоким, безмолвным вниманием. Она подошла к столу, вытирая покрытые мелкими шрамами руки грубой ветошью. Подмастерья, заметившие сгорбленную фигуру в плаще, инстинктивно притихли и попятились вглубь мастерской, стараясь не смотреть на урода. Их суеверный страх был Алистеру на руку – никто не смел подойти близко.

Карлик оперся узловатыми пальцами о край ржавого железа. В прошлый раз он использовал графит, чтобы нарисовать слепую черную дыру для жадности Крампа. Но сейчас графит был бесполезен. Тщеславие леди Вейн нельзя было передать черным цветом.

Алистер огляделся. На краю соседнего верстака, среди обрезков свинцовых прутьев и битого брака, валялся кусок полированной до зеркального блеска латуни – видимо, часть какого-то заказа для богатого особняка. Кроук потянулся и сгреб его своей широкой ладонью.

Он положил латунную пластину перед Оделией. Девушка непонимающе склонила голову набок, переводя взгляд с куска металла на искаженное лицо горбуна.

Тогда Алистер поднял свой жесткий, испачканный в саже палец и коснулся сначала своего правого глаза, а затем – зеркальной поверхности латуни. Он не просто указывал. Он разыграл перед ней немую, гротескную сцену. Кроук выпрямился, насколько позволял его чудовищный позвоночник, вздернул свой бугристый подбородок вверх, копируя надменную, ледяную стать Селестины Вейн. Он состроил на своем изуродованном шрамами лице гримасу абсолютного, брезгливого превосходства, смотря на Оделию сверху вниз, словно она была грязью под его ногами. А затем он резко опустил руку с латунной пластиной, перекрывая ею свои глаза, выставляя зеркало наружу, навстречу миру.

Он хотел сказать: «Она не смотрит на людей. Она не впускает их внутрь. Она лишь заставляет их смотреть на себя, возвращая им их же собственные ничтожные отражения. Мне нужны зеркала. Сферы, покрытые изнутри амальгамой серебра, чтобы свет отскакивал от них ледяными брызгами».

Оделия Гласс смотрела на пантомиму горбуна, не отрываясь. Ее грудь тяжело вздымалась под кожаным фартуком. Она поняла суть лицедейства. Она увидела за грубыми, карикатурными движениями карлика ту самую пугающую пустоту, которую он пытался ей описать.

Девушка медленно протянула руку и накрыла своей горячей, сухой ладонью холодную латунь, лежащую на столе. Ее длинные пальцы скользнули по зеркальной поверхности. Затем она подняла взгляд на Алистера и кивнула. Это не был просто согласный кивок ремесленника. В ее глазах вспыхнул тот же мрачный, хирургический азарт, который Кроук испытывал ночью, выскребая мраморную плоть. Создать стекло, которое будет абсолютно глухим внутри, но ослепительно-отражающим снаружи. Создать доспех для тщеславия.

Она повернулась к старой, закопченной полке, где хранились стеклянные колбы с алхимическими порошками, и безошибочно выбрала банку с темным, тяжелым осадком – нитратом серебра.

Договор был скреплен вновь. Театр фарфоровых теней получил свои зеркала. Алистер Баратеон, тяжело дыша, отступил на шаг во мрак улицы, оставляя немую деву наедине с огнем и серебром, чтобы вернуться в свою каморку и завершить подготовку к самому изощренному анатомическому театру в истории Лондона.

Тяжелая дверь мастерской Оделии захлопнулась, отрезав Алистера от спасительного, первобытного жара. Сохо вновь сомкнулся вокруг него липким, промозглым лабиринтом. Контраст ударил по легким с такой силой, что карлик зашелся в долгом, надсадном кашле, опираясь осклизлую кирпичную стену. На губах остался привкус меди и угольной сажи.

Он брел по кривым переулкам обратно на восток, и с каждым шагом, отдалявшим его от ревущих печей, странный, неестественный холод внутри него разгорался с новой силой. Это была не лондонская сырость, пробирающаяся сквозь дыры в грубом сукне плаща. Это был зов каррарского мрамора. Тончайшая, выскобленная до состояния яичной скорлупы маска леди Селестины Вейн, спрятанная под половицей его каморки, уже начала свою невидимую работу.

Базальт ростовщика Крампа был тяжелым, он давил, вбивая Алистера в землю, превращая его кровь в густую, неподвижную ртуть. Но мрамор действовал иначе. Тщеславие, по своей природе, не имело веса – оно было паразитом, питающимся чужим вниманием и чужим теплом. И теперь этот паразитический голод камня вытягивал из изувеченного тела резчика остатки человеческого жара. Кроук чувствовал, как его пальцы теряют чувствительность, как под кожей расцветает мертвенная, синюшная бледность, а внутренности сворачиваются в ледяной узел. Оцепенение пустоты. Хуже, чем тяжесть земли.

Добравшись до Монмут-стрит, Алистер едва переставлял онемевшие, непослушные ноги. Винтовая лестница показалась ему восхождением на ледник. Деревянные ступени скрипели под его башмаками, но он почти не чувствовал точки опоры.

Ввалившись в каморку и задвинув засов, он не рухнул на свой жалкий топчан, чтобы согреться. Тепло не могло спасти его извне. Единственным способом разорвать эту новую, ледяную пуповину было завершение ритуала.

Кроук опустился на колени у тайника. Его трясло мелкой, непрекращающейся дрожью. Окоченевшими, непослушными пальцами он откинул доску и извлек сверток с маской. Развернув чистую тряпицу, он благоговейно положил мраморное лицо Селестины на верстак.

В тусклом свете пасмурного дня порода казалась полупрозрачной. Белизна камня резала глаза своей безжалостной, высокомерной чистотой. Выточенные скулы, идеальный, презрительный изгиб тонких губ – Алистер вложил в эти линии всю ту ядовитую фальшь, которую разглядел у парадного крыла особняка в Мейфэре. Но страшнее всего было то, что скрывалось за этим безупречным фасадом. Там не было ничего. Только грубые следы его хирургической ложки, выскребшей из камня всю сердцевину.

Карлик придвинул табурет и сел напротив своего творения. Его зубы выбивали частую дробь, но глубоко посаженные глаза горели фанатичным, мрачным огнем. Ему нужно было подготовить сцену для финального акта. Театр фарфоровых теней требовал правильного освещения.

Он достал из-под стола почерневший от времени медный подсвечник, вставил в него толстую восковую свечу, украденную им много месяцев назад из ризницы собора, и зажег ее. Алистер установил подсвечник так, чтобы пламя освещало маску строго спереди, выхватывая ее идеальный рельеф, подчеркивая гладкость полированного мрамора. Задняя же часть маски, ее полая, выдолбленная суть, погрузилась в абсолютную, непроницаемую тень.

Иллюзия совершенства была соблюдена. Спереди – надменное божество в изумрудном бархате. Позади – звенящая, холодная Бездна.

Кроуку оставалось только одно. Ждать. Оделии Гласс потребуется время, чтобы выдуть идеальные стеклянные сферы и покрыть их изнутри нитратом серебра, превратив прозрачность в слепящие, равнодушные зеркала.

Ожидание стало изощренной пыткой. Мороз, исходящий от каррарского камня, проникал в самые кости. Алистер свернулся на своем табурете, обхватив плечи узловатыми руками, его чудовищный горб вздымался и опускался в такт прерывистому, хриплому дыханию. Он смотрел в пустые, слепые глазницы маски, сквозь которые проглядывал мрак его собственной каморки.

В какой-то момент, когда грань между явью и галлюцинацией начала стираться от невыносимого холода, Алистеру показалось, что губы мраморной Селестины дрогнули. Что тонкий, издевательский шепот заструился по чердаку, пахнущий дорогими французскими духами и старым ядом. Иллюзия тщеславия была настолько сильна, что камень начинал обретать подобие лживой жизни еще до того, как ритуал был завершен.

«Ты не выпьешь меня до дна, – беззвучно прошептали побелевшие губы карлика, пока его взгляд намертво сцепился с пустыми глазницами маски. – Я выдержу. Я дождусь зеркал, и тогда ты подавишься собственным отражением».

Часы на далекой башне Вестминстера глухо отбили начало вечера. Сумерки затопили Лондон грязной серой волной. Алистер Баратеон, похожий сейчас на оживший, покрытый инеем труп, с трудом заставил себя подняться. Его мышцы скрипели, как несмазанные дверные петли. Пришло время возвращаться в Сохо. Зеркала для пустоты должны быть готовы.

Спуск на улицу дался Алистеру так, словно он переступал не по деревянным ступеням, а по острым, обледенелым кромкам скал. Улицы вечернего Лондона тонули в густом, сизом смоге. Газовые рожки едва мерцали сквозь эту ядовитую пелену, похожие на мутные, гноящиеся глаза. Холод, источаемый выскобленной мраморной маской, следовал за ним по пятам, впиваясь невидимыми ледяными иглами в самый спинной мозг. Тщеславие леди Вейн, запертое в незаконченном камне, требовало своей дани, высасывая из калеки последние крохи человеческого тепла.

Он двигался к Сохо не как человек, а как заведенный, ржавый механизм, чья пружина вот-вот лопнет от перенапряжения. Прохожие шарахались от его сгорбленной фигуры, но Кроук их не видел. Перед его внутренним взором стояла лишь ослепительная, пугающая белизна каррарского осколка и зияющая пустота выдолбленной изнутри породы.