Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 19)

Когда он ввалился в мастерскую «Стекло и свет», жар плавильных печей обрушился на него не как спасение, а как физический удар. Алистер пошатнулся, едва не рухнув на пол, усыпанный стеклянной крошкой. Его легкие со свистом втянули раскаленный, сухой воздух, пахнущий мышьяком и жженой медью.

Оделия Гласс ждала его. Она стояла у своего железного стола, отвернувшись от гудящего пламени. В мастерской уже никого не было – подмастерья разошлись, оставив немую девушку полноправной хозяйкой этого огненного чистилища. Увидев Алистера, его посиневшие, трясущиеся губы и покрытую инеем мертвенного холода кожу, она не выказала ни страха, ни жалости. Она понимала, что ее заказчик работает с материями, которые не прощают слабости.

Оделия медленно развернула на столе кусок плотной, темной ткани.

Кроук, тяжело опираясь на верстак искривленными руками, склонился над свертком. Там лежали они. Два идеальных, выпуклых диска. Они не были сферами, поглощающими свет, как глаза для ростовщика. Это были безупречные зеркала. Оделия выдула тончайшее, кристально чистое стекло и покрыла его изнутри амальгамой серебра.

Поверхность этих линз не впитывала ни единого луча. Она отбрасывала свет печей с жестокой, режущей глаза резкостью. Заглянув в них, Алистер увидел собственное, искаженное уродством лицо: впалые щеки, бугристый лоб, перекошенную челюсть. Зеркала не врали, они не искали в нем скрытой красоты или глубины души. Они констатировали факт его уродства с абсолютно ледяным, аристократическим равнодушием. Это был идеальный, законченный взгляд Селестины Вейн. Взгляд, который возвращает миру его собственную грязь, оставаясь при этом кристально чистым и абсолютно пустым внутри.

Карлик завороженно протянул руку и коснулся стекол. Они были холодными, несмотря на адское пекло мастерской. Амальгама отсекала тепло так же надежно, как и свет. Кроук медленно поднял глаза на Оделию. В его воспаленном, измученном взгляде читалась безмолвная клятва верности ее мастерству. Он бережно завернул линзы в ткань, спрятал их в глубокий внутренний карман плаща, ближе к замерзающему сердцу, и коротко кивнул. Слова были бы здесь вульгарным излишеством.

Обратный путь на Монмут-стрит превратился в гонку со смертью. Оцепенение пустоты дошло до критической точки. Кровь Алистера кристаллизовалась в венах. Каждый вздох давался с хрипом, словно он глотал толченое стекло. Он почти на четвереньках вполз по винтовой лестнице на свой чердак, оставляя на ступенях грязные, влажные следы.

Железный засов лязгнул, отсекая лондонскую ночь.

Кроук рухнул на колени перед верстаком. Свеча в медном подсвечнике уже почти догорела, отбрасывая на стены дергающиеся, истеричные тени. В центре светового круга покоилась мраморная маска. Идеальный, надменный овал лица Селестины казался живым в этом мерцающем свете. Камень вытягивал остатки тепла из комнаты, превращая дыхание карлика в густые облачка белого пара.

Дрожащими, одеревеневшими пальцами Алистер извлек из-за пазухи сверток. Развернул. Серебряные линзы сверкнули в полумраке, поймав жалкий огонек свечи и умножив его холодный свет.

– Смотри на них, Селестина, – прохрипел Кроук. Его голос срывался, звуча как треск ломающегося льда. – Смотри на них всех. И пусть они видят лишь свое ничтожество.

Он взял первое зеркало и, затаив дыхание, поднес его к пустой левой глазнице мраморного лица. Камень хищно подался навстречу стеклу. Раздался сухой, щелкающий звук, словно капкан захлопнулся над добычей. Линза встала на свое место, идеально совпав с краями высеченного века.

Алистер тут же взял второе зеркало и вдавил его в правую глазницу.

В ту же секунду ледяная удавка, сжимавшая его горло и сердце, лопнула.

По каморке пронесся беззвучный, упругий порыв невидимого ветра, от которого пламя свечи на мгновение пригнулось к самому воску, а затем вспыхнуло с новой силой. Оцепенение рухнуло, как разбитая витрина. Горячая, яростная кровь с ревом хлынула по венам Алистера, смывая минеральный холод. Он закричал – коротко, хрипло, от обжигающей боли возвращающейся жизни, и в изнеможении откинулся на спину, тяжело дыша в пыльный пол.

Трансмутация завершилась. Пуповина, связывавшая его с тщеславием леди Вейн, была разорвана.

Алистер медленно, цепляясь за ножки табурета, поднялся и взглянул на верстак.

Маска была совершенна. Каррарский мрамор больше не фосфоресцировал холодным светом – он стал плотным, ослепительно белым фасадом. А в глазницах теперь сияли два абсолютно слепых, непроницаемых зеркала. Если кто-то осмелился бы заглянуть в них, он не увидел бы ни души, ни глубины – только собственное искаженное отражение на фоне идеальной, пустой белизны. Лицемерие обрело свою вечную, каменную форму.

Где-то там, в роскошных покоях Мейфэра, в этот самый миг леди Селестина Вейн, сидя перед своим туалетным столиком красного дерева, внезапно замерла. Ее рука с пуховкой, щедро осыпанной свинцовыми белилами, зависла в воздухе. Она посмотрела в свое роскошное венецианское зеркало и с нарастающим, первобытным ужасом осознала, что не чувствует собственного дыхания. Ее кожа начала стремительно терять упругость, приобретая твердость и слепящую, холодную белизну полированного камня. А когда она попыталась закричать, ее связки издали лишь сухой, царапающий звук трущегося друг о друга фарфора. Внутри нее, за ребрами, стиснутыми тугим корсетом, не осталось ничего, кроме гулкой, звенящей пустоты. Театр фарфоровых теней дал свое первое и последнее представление.

Алистер Баратеон отер пот со лба. Вторая статуя была готова. Его анатомический театр пополнился новым экспонатом. Карлик подошел к тайнику в полу, откинул доску и извлек тяжелый фолиант в переплете из бычьей кожи. Жадность была погребена в базальте. Тщеславие застыло в мраморе. Но Лондон был бездонным колодцем, полным гнили, и его шеффилдские резцы только начали входить во вкус настоящей работы.

Глава 6. Багровый порфир

Смерть леди Селестины Вейн обрушилась на Мейфэр не громом, а ледяным, парализующим шепотом. Если Эбинейзер Крамп, задохнувшийся в собственной алчности, был для высшего света лишь неприятным напоминанием о смертности ростовщиков, то превращение безупречной вдовы в холодное, звенящее изнутри изваяние повергло лондонскую элиту в первобытный ужас.

Алистер Баратеон узнал об этом на рассвете, когда выливал мутную воду из лохани в сточную канаву на Монмут-стрит. Мимо, разбрызгивая грязные лужи, пробежал оборванный мальчишка-газетчик, надрывая луженую глотку:

– Ужас в Вест-Энде! Леди Вейн окаменела за туалетным столиком! Врачи из Королевского колледжа бессильны! Проклятие Медузы в Лондоне!

Карлик проводил мальчишку тяжелым, темным взглядом из-под нависшего капюшона. Его изувеченные губы дрогнули, но не сложились в улыбку. Это был не триумф, а лишь завершение очередного хирургического надреза на гниющем теле столицы. Он вернулся в каморку, вытащил из-под половицы мраморную маску с зеркальными, слепыми глазами и бережно уложил ее во второй, наскоро сколоченный из краденых досок ящик. Забив последний гвоздь, он поставил его поверх склепа мистера Крампа. Алчность стала фундаментом. Тщеславие – его холодным фасадом.

Но чтобы собор правосудия обрел свою истинную форму, Алистеру требовалось нечто большее.

Утро на строительных лесах безымянного храма выдалось неестественно тихим. Густой туман с Темзы цеплялся за шпили, как рваная овечья шерсть за колючий кустарник. Каменщики работали без привычной матерной брани; звон долот казался приглушенным, словно люди боялись разбудить нечто, дремлющее в самом камне. Десятник Скрабб жался к жаровне, то и дело нервно озираясь на возводимые колонны.

Кроук тесал казенный ракушечник, находясь на своем обычном ярусе, когда внизу, на замощенной площади перед центральным порталом, началось движение. Прибыли экипажи. Не тяжелые повозки с лесом и известью, а лакированные кареты с гербами.

Работа на лесах замерла. Алистер отложил киянку и подошел к самому краю шаткого помоста. Внизу, окруженный стайкой суетливых священников и архитекторов гильдии, стоял он.

Епископ Галл.

Его отец.

Кроук не видел этого человека вблизи с тех самых пор, как над ним, скрюченным в гнилой рыбной шкатулке, захлопнулась крышка. Но он узнал его мгновенно. Время лишь заострило хищные черты лица епископа, добавив благородной седины в его гладко зачесанные волосы. На нем была сутана из тончайшего черного сукна, а на белом, холеном пальце тускло блестел тот самый массивный золотой перстень с печаткой – символ абсолютной, непогрешимой власти.

Галл говорил негромко, но его властный баритон эхом отражался от каменных стен, поднимаясь до самых лесов. Он указывал рукой на недостроенный неф, рассуждая о божественном свете и очищении человеческих душ. Каждое его слово источало благочестие, но Алистер, стоявший на сто футов выше, физически ощущал удушливый запах ладана, смешанный с запахом старой лжи.

– Вы строите не просто стены, джентльмены, – вещал епископ, благосклонно кивая главному архитектору. – Вы возводите ковчег для праведников в этом море греха.

Рядом с епископом стоял другой человек, чье присутствие мгновенно привлекло внимание резчика. Это был лорд Малахия Торн, известный меценат и один из главных спонсоров строительства. Высокий, грузный мужчина с мясистым, багровым лицом и тяжелым взглядом пресыщенного хищника. Торн опирался на трость с набалдашником из слоновой кости, и на его толстых пальцах сверкали рубины.